Читаем без скачивания Возроди во мне жизнь - Анхелес Мастретта

— Вы правы, донья Хулия, наши дамы больше не могут носить то же, что и в былые времена. Теперь они вынуждены кутаться в меха, и боюсь, эта мода продержится еще много лет, дети успеют вырасти. Или ты не согласен, Хулиан?

— Разумеется, он согласен, — заверила Марилу вместо прощания.

— Кто тебе сказал, что земли в Альчичике принадлежали этой женщине? — спросил Андрес, когда за последним гостем закрылась дверь.

— Она сама и сказала, — ответила я. — Она приходила ко мне месяц назад. Хотела, чтобы я с тобой поговорила и объяснила тебе, что она унаследовала эти земли от отца, который возделывал их многие годы, пока де Веласко не оттяпал. А теперь де Веласко разорился и задешево продал Хайсу то, что никогда ему не принадлежало. Хайс заплатил ему сущие гроши под тем предлогом, что существует риск оспаривания. Что за варварство, Андрес!

— Что ты ей ответила? — спросил он.

— А что я могла ответить? Можно подумать, от меня что-то зависит. Ведь с тобой бесполезно говорить, ты меня попросту не слышишь. Так какая тебе разница, что я сказала? Я не стала ей помогать. Мне было так стыдно, когда она встала и ушла, не подав мне руки.

— Так значит, ты целый месяц молчала, чтобы устроить скандал сегодня вечером?

— Да, потому что это единственное, что я могла сделать, — ответила я. — По-другому ты просто не понимаешь.

— Каталина, ты все не так поняла. Эти земли никогда не принадлежали Лоле. Мало ли, что тебе наболтала эта индианка. И текстильный бизнес, в который мы вовлекли твоего отца — самое безобидное из того, с чем он мог столкнуться.

— Я тебе не верю, — сказала я ему — впервые в жизни. — Не верю тебе ни в том, ни в другом.

— А ты веришь, что мне нравятся твои стриженые волосы? — спросил он.

Он начал целовать меня прямо посреди двора, подхватил меня на руки и понес по лестнице в спальню. Руки у него были большие и сильные. Я любила эти руки так же сильно, как другие их боялись. А быть может, именно поэтому они так мне и нравились — кто знает...

Он начал раздеваться, приговаривая:

— Ну что за тупица эта девчонка, пока не прикрикнешь — ничего до нее не дойдет.

После этого он отстегнул кобуру с пистолетом. Я подумала, что мне бы тоже не помешало носить пистолет под платьем. Я замешкалась, раздеваясь. На мне было длинное платье с глубоким декольте на спине, а спереди закрытое до самой шеи. Снять его оказалось крайне сложно, поскольку пришлось расстегнуть бесконечное число пуговиц.

— Какая ты медлительная, Катин, — сказал он.

Я села на разобранную постель — спиной к нему.

— Иди сюда, — велел он.

А я закрыла глаза и попыталась представить перед собой море.

— Почему бы тебе не вернуть Лоле ее землю? — спросила я.

— Ну что за невозможная женщина! — простонал он, ритмично двигаясь, лежа на мне. — Потому что не могу.

— Но ты можешь освободить моего отца из сетей Амеда.

— Возможно.

На следующее утро мы собрались совершить нашу обычную верховую прогулку. Беспечно напевая что-то себе под нос, я, как всегда, спустилась по черной лестнице на задний двор. Там уже стоял оседланный Листон, а мальчик — помощник конюха, который всегда помогал мне подняться в седло, держал под уздцы какую-то гнедую кобылу.

— А где Енот? — спросила я.

— У него теперь новый хозяин, как вы и хотели, сеньора, — ответил Андрес.

А я с такой силой сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

— Так значит, по рукам? — спросила я, садясь на гнедую кобылу.

— По рукам, — ответил он, посылая Листона в галоп.

Я поскакала следом за ним на кобыле, и вскоре оставила далеко позади. Я миновала Мансанильо, затем лес Костес и, наконец, выехала на дорогу, ведущую в Малинче. В эти минуты я забыла обо всем на свете: о том, что Чеко лежит дома с гриппом, о завтраке, о соседке, которая всегда навещала меня по утрам, чтобы выспросить, во что были одеты дамы на очередном званом ужине. Мы с ней любили посидеть в саду, перемывая косточки гостям, и мне доставляло настоящее удовольствие видеть, как заразительно она смеется над моими сплетнями.

Однако теперь мне было не до нее. От одной мысли о том, что мой Енот попал в лапы Хайса, я зарыдала в голос; ветер бил мне в лицо, сбивая дыхание; я хватала ртом воздух, а слезы потоками лились по щекам.

Я вернулась домой около одиннадцати. Андрес ушел по делам, девочки были в школе, дома оставался лишь больной гриппом Чеко.

— Мы готовы хоть простыть, лишь бы в школу не ходить, — пошутила я, присаживаясь на край его постели.

Затем позвала Аусенсио, нашего старшего лакея, и попросила его разыскать ту служанку, которую выгнала из дома сеньора Амед.

— Скажи ей, что мы хотим взять ее к себе, — велела я. — Я знаю, что с ней случилось, так что пусть не волнуется.

Лусина пришла к нам в дом на следующий день; все ее вещи помещались в картонной коробке. У нее были темные глаза и хорошенькое личико. Говорила она мало, но при этом рассказывала Чеко такие сказки, каких я никогда даже не слышала, шила платьица для кукол Верании и разминала мне спину, когда ей казалось, что мне грустно. Короче говоря, скоро она стала нашей общей няней.

Своего ребенка она вскоре потеряла, очень тихо. Это был пятимесячный плод, уже мертвый. Она проплакала весь день. Аусенсио, дети и я похоронили его на деревенском кладбище. Мы положили мертвого младенца в белый деревянный ящик и все вместе отправились на маленькое кладбище, у которого не было даже ограды — просто участок земли со скромными могилами. Мы нашли местечко под деревом, где и вырыли могилу для ее малыша. Аусенсио опустил в нее гробик, а Лусина поспешно бросила на него горсть земли.

— Это и к лучшему, — сказала она.

Верания затянула «О, Мария, мать моя!», а мы стали ей подпевать.

Домой мы ехали на машине в полном молчании, пока, наконец, Лусина не решилась его нарушить.

— Не расстраивайтесь, — сказала она. — Мой мальчик теперь на небесах. Он стал звездочкой. Ведь правда, сеньора?

— Да, Лусина, — сказала я.

Вскоре после этого я узнала, что Марилу Амед распускает сплетни, будто бы я обманом заманила бедную девочку к себе, вынудила ее сделать аборт, а потом превратила в рабыню, заставив нянчить моих детей. Вечные ее заскоки.

Через несколько дней мы с Чеко пошли на прогулку после ужина. Мы поднялись на самую вершину Гваделупского холма, чтобы оттуда увидеть восход первой звезды.

— Послушай, мама, ты и правда веришь, что сын Лусины стал звездочкой на небе? — спросил он.

— Почему ты спрашиваешь?

— Верания тоже в это верит, но я знаю, что это не так, на самом деле сына Лусии отправили к праотцам.

— То есть, как — отправили к праотцам?

— Вот так и отправили. Как этого Селестино, про которого папа вчера сказал, чтобы его тоже отправили к праотцам.

— А кому он это сказал?

— Тем сеньорам из Матамороса, которые к нему вчера приходили.

— Ты, наверное, плохо расслышал. И что же, папа прямо так и сказал?

— Да, мамочка, именно так и сказал. Он всегда так говорит. Отправить к праотцам. Так говорят, когда на самом деле велят убить.

— Ах, сынок, ты говоришь ужасные вещи! — воскликнула я. — Или ты думаешь, что убийство — это игра?

— Нет. Убийство — это работа, как говорит папа.

От этих слов мой желудок скрутило, и все его содержимое — рис, мясо, лепешки, сыр, блинчики с карамелью — изверглось наружу, а Чеко беспомощно смотрел на меня, время от времени робко спрашивая:

— Уже все?

Под самый конец из моего желудка изверглось нечто горькое, желтого цвета, после чего все закончилось.

— Побежали наперегонки? — предложила я и очертя голову бросилась вниз по склону, словно за мной кто-то гнался.

— Ты сошла с ума, мамочка. Папа прав. Ты просто чокнутая коза! — послышался детский крик у меня за спиной.

Домой мы вернулись совершенно опустошенными. В дверях нас встретила Верания, держа за руку Лусину. Верания стала красивой девочкой с огромными глазами и тонкими губами, бледной, как я, и наивной, как мои сестры.

— Почему вы так задержались? — спросила она.

— Потому что мама заболела, — ответил Чеко.

— Чем? — испугалась Лусина.

— Животом. Вытошнила из себя весь обед, — ответил мой пятилетний сын.

О, эти безумные пять лет!

Дети не могли вечно пребывать в неведении. Уж слишком близко они находились. Решив остаться, я приняла решение и за них, мне не удастся держать их под стеклом.

В нашем огромном доме дети занимали один этаж, а мы с мужем — другой. Мы могли бы прожить всю жизнь, так ни разу и не увидевшись. После той злополучной прогулки, когда меня стошнило, я решила ограничить свои контакты с детьми, целиком поручив их заботам Лусины. Она их купала, одевала, отвечала на вопросы, учила молиться и верить хоть во что-нибудь, хотя бы в Пресвятую Деву Гваделупскую. Мало-помалу я перестала спускаться в детскую по вечерам, перестала думать, чем их накормить и как развлечь.