Ссылка на каторгу. За браконьерство. Ребенок рано узнал, на какой риск идет, точно так же, как когда-то узнал он сам.
— Прошу вас, сэр, лучше побейте меня, — тут же попросил он, и Герейнт понял, чего стоило мальчику проявить такую слабость. — Я потерялся. Я просто играл.
— Послушай, Идрис. — Герейнт полез в карман. — Здесь когда-то стояли хитрые ловушки, угодишь в такую — и она вцепится тебе в ногу, как тысяча дьяволов, и будет держать до тех пор, пока кто-то не придет высвободить тебя. Думаю, вполне вероятно, что их до сих пор никто не убрал. Впредь ты будешь очень осторожно выбирать место для игр, ладно?
Ребенок кивнул.
— Тебе можно верить? — спросил Герейнт. Он уже извлек монету, не слишком мелкую, чтобы быть бесполезной, и не слишком ценную, чтобы вызвать подозрение, и протянул ее мальчику. — Отдай это своей маме, Идрис. И ты поступишь умно, если скажешь, что получил ее от кого-то другого и в другом месте.
Ребенок заподозрил ловушку — точно так же заподозрил ее он сам, когда мистер Вильямс в первый раз предложил ему деньги. Мальчик решил: монета — это приманка, чтобы подманить его поближе и схватить. Поэтому Герейнт подбросил монету в воздух, а мальчик ловко ее поймал.
— Теперь ступай, — сказал Герейнт. — И смотри не угоди в ловушку.
— Да, сэр. — Мальчик уже уходил, но потом замер и оглянулся: — Спасибо, сэр.
Герейнт коротко кивнул. У него засосало под ложечкой. И как только эта семья живет на вересковой пустоши с ребенком, таким оборванным, что, похоже, на нем нет ни одной целой вещи? Но это все-таки семья, если мальчик сказал правду. Отец и мать. И живут они там не потому, что их изгнали из деревни и отлучили от церкви. По крайней мере этот ребенок не бастард.
Однако его не оставляло неприятное ощущение оттого, что пришлось столкнуться с такой нищетой. В Тегфане в отличие от улиц Лондона она почему-то казалась не такой безликой.
Герейнт подумал, что поступал эгоистично, стараясь держаться подальше от этих мест. Он намеренно не вникал в дела Тегфана, проявляя непростительную слабость. Теперь оставалось надеяться, что из-за этого он не потерял окончательно дружбу с Аледом и враждебность к нему людей не продлится долго.
Все-таки это его народ. Он понял это в ту секунду, когда вернулся, или, возможно, еще раньше, в ту секунду, когда произошла короткая встреча на лондонской улице.
Это его народ.
На еженедельную репетицию церковного хора всегда собиралось много народа, если только не было страды. Пение было той страстью и тем увлечением, которые объединяли почти всех жителей Западного Уэльса, впрочем, то же самое происходило и в других районах Уэльса.
Марджед с детства дирижировала хором, чтобы освободить отца хотя бы от одной обязанности, которых у него было очень много. Она часто думала, что, наверное, не совсем правильно считать ее дирижером. Валлийскому хору, если только он не принимал участия в каком-нибудь местном фестивале, на самом деле не нужен был человек, который стоял бы перед ним, отбивая такт и задавая громкость. Валлийский хор просто пел сердцем, и пел слаженно. Для валлийских певцов не существовало большего удовольствия, чем вслушиваться в стройное звучание голосов своих партнеров, каждый из которых выводил собственную партию.
Роль Марджед заключалась в том, что она начинала репетицию, прекращая шумную болтовню, — участники хора обменивались новостями, рассказывали друг другу обо всем, что случилось с прошлого воскресенья. Кроме того, она выбирала гимны, которые им предстояло спеть во время ближайшей воскресной службы, и порядок исполнения. Когда же они начинали петь, она садилась и пела вместе с ними под неумелый аккомпанемент мисс Дженкинс, барабанившей по клавишам древнего фортепиано воскресной школы.
Так они распевали целый час, а Марджед думала про себя, что они собираются здесь каждую неделю вовсе не для репетиции, а чтобы попеть всласть и посудачить. Проходил час, и они принимались болтать и сплетничать с тем же пылом, с каким предавались этому занятию после утренней службы по воскресеньям.
Она все еще сердилась. Она ополчилась на него даже больше, чем следовало, из-за недовольства собой. После его визита она не переставая думала о нем. Даже видела во сне, испытывая ненависть и глубокое возмущение по поводу того, что он вернулся в Тегфан. Почему он не поступил как порядочный человек, не остался в Англии?
Как только Марджед дала понять, что репетиция окончена, тут же начались разговоры, главным предметом которых, разумеется, был он. Почти каждый успел повидать его, а некоторые даже удостоились личных бесед.
Все сошлись в одном мнении: вид у него очень важный, ведет он себя как истинный джентльмен, говорит по-английски даже лучше самих англичан, а держится очень строго. Несколько человек осмелились заметить, что он был очень любезен во время визита и с интересом осматривал их фермы. Возможно, теперь наступят перемены, раз он приехал и все увидел сам. Но большинство было настроено враждебно: уж очень он заносчиво держался и даже не спросил, есть ли у них какие-нибудь проблемы или жалобы.
— Он посочувствовал мне в связи со смертью Юрвина, — произнесла наконец Марджед, не в силах больше уклоняться от участия в разговоре. — А затем похвалил за то, как я одна управляю фермой. Все равно что сказать, будто Юрвин не идет в счет и мне даже лучше без мужа-преступника. — Она была в такой ярости, что голос дрожал, а руки тряслись.
— Ну, это он зря, — промолвил Ивор Дейвис.
— И поверьте мне на слово, когда он к нам заходил на ферму, то так и шнырял вокруг глазами — наверняка высматривал, что еще можно из нас выжать на следующий год, — поведала Гуэн Дирион. — Думаю, нам не стоит доверять ему, несмотря на все его манеры.
— В конце концов, он всего лишь Герейнт Пендерин, — напомнил присутствующим Илий Харрис.
— Не понимаю, почему мы должны робко стоять, позволяя графу Уиверну заходить к нам на подворье и в наши дома, когда ему вздумается, — заявила Марджед, все еще пылая гневом. — Не понимаю, почему мы даем ему это право. Не пора ли нам отплатить ему той же монетой?
— Марджед, — вступил в разговор Алед, — не стоит торопиться. У него ведь есть право посмотреть, чем он владеет.
Она обернулась к нему, сверкая глазами.
— Алед Рослин, — сказала она, — ты вроде бы считаешься нашим вожаком. И вроде бы должен работать с комитетом, чтобы помочь нам устроить организованное и действенное выступление против наших хозяев, а мы так до сих пор ничего не знаем, что конкретно нам нужно делать.
— Сейчас не время и не место, Марджед, — сказал он.
— В таком случае где это место и когда наступит это время? — спросила она. — Скажи нам, Алед. И что мы будем делать? Разрушать заставы, как делают в других местах? Это сработало три года назад. Для большинства из нас заставы — последняя капля. А скоро придет пора везти известь на поля. Разве нам по карману дорожная пошлина?
