— Хотите отдать егерям? — сдавленным голосом произнёс Чистюля. — Но они же спросят, где мы нашли. И когда. И почему сразу не сообщили… О-о-ох…
— В гробу я видал егерей. Но этого … в доме быть не должно.
Стефан-Николай покачал головой:
— Только не начинай. Это всего лишь кости… ну, токсичные. Но не более того. Или ты тоже веришь в то, что «драконы были материализованным абсолютным злом, воплощением хаоса и нестабильности»?
— Нет никакого абсолютного зла, — отрезал господин Клеменс. — И добра тоже нет. Это вздор, выдумка. Зло всегда очень конкретно. И всегда очень индивидуально. Зло — это то, что причиняет один человек другому: сознательно, полностью понимая, каковы будут последствия его поступка. Желая их. Наслаждаясь ими.
Он похлопал себя по карманам, потом кивнул Стефану-Николаю:
— Принеси-ка мне трубку, будь добр. И табачку отсыпь, я знаю, у тебя есть.
— Тебе же вредно…
— А тебе — для опытов, ага. Давай, живо. И там Марьяна пришла, проследи, чтобы сюда не сунула свой нос.
Марьяной звали уборщицу, которая поддерживала в порядке квартиру Штальбаумов и при этом не посягала на кухню — к обоюдному удовольствию и самой Марьяны, и господина Клеменса.
Старик раскурил трубку, ладонью сдвинул в сторону фольгу и плёнку, опёрся на край стола.
— Собирайте, собирайте. Думаешь, буду твоим приятелям мораль читать, а, внучек? Это не ко мне. А про зло… Вот это всё, что вы притащили сюда, — оно когда-то было живым. Очень конкретным. Ты ж историю учил? Графики видел, картинки? Дракон за драконом, рождались из ниоткуда, жили кто десять лет, кто сто, потом издыхали.
Господин Клеменс пососал трубочку, выдохнул, щуря глаза.
— Не знаю, как древние, а этот был чертовски красив. Завораживал, взгляд было не отвести. И даже не страшно, когда смотришь, это вот как на хищника в зоопарке — только воздействие ещё мощнее. Когда видишь такую тварь, ей хочется поклоняться, она — идеальное создание, венец природы. И даже по-своему справедлива. Поэтому, думаю, им так легко удавалось захватить власть — и так просто её удерживать.
— Гипноз? — осторожно спросил Чистюля.
— Самогипноз. Красивое не может быть ужасным, а? Величественное — отвратительным? И если оно сжигает дома, пожирает женщин и детей, переплавляет в золото всё, что было тебе дорого, — значит, так и должно быть. Вот это всё, — кивнул он на кости, которые ребята спешно упаковывали, — ничего нового не создавало. Ничего извне не привносило. Оно просто вытягивало из каждого то, что в нём уже сидит, от рождения. Раздувало, подкармливало, заставляло расти изо дня в день. А потом питалось этим всем …, впитывало, и само росло — очень быстро, очень.
Он помолчал, может, ожидая вопроса, а может, подбирая нужные слова.
— Теперь, — сказал, — тварь издохла. Но кости — вот они. Вы, ребятки, слышали что-нибудь про такую штуку, как фоссилизация?
Разумеется, Марта с Чистюлей не слышали. Разумеется, Стефан-Николай слышал.
— Ты про то, как живая плоть превращается в окаменелости?
— Я про то, как в них превращается плоть мёртвая, вообще-то. Но суть ты уловил, молодец. — Господин Клеменс кивнул Марте и Бену: — Если совсем грубо и примитивно: кости, которые вы видите в музеях, — динозавров, мамонтов, акул древних, — всё это, по сути, не кости. Их исходный состав изменился, они «пропитались» минеральными соединениями. Но для этого нужно много, очень много времени. А теперь подумайте: драконы жили не когда-то давно, даже самые старые из них — если посмотреть с точки зрения серьёзных геологических процессов — издохли мгновения назад. У их костей не было ни шанса на то, чтобы окаменеть.
— Но и сгнить они не сгнили, ты к этому ведёшь?
— Правильно, правильно! И не сгнили, и разложению не подвластны. Годы проходят — и пожалуйста, попёрли наружу, давайте, выкапывайте нас, используйте: пускайте на яд, подмешивайте в самогон, в табак…
Чистюля помотал головой:
— Но это же ерунда. Как им удалось сохраниться, если…
— Если всё, что я говорю, — правда? Не переживай — правда. А пропитались они не после того, как дракон издох, но пока он был жив. Вот всем тем, что он из людей вытягивал. Злобой, завистью, отчаянием, подлостью, всеми нашими предательствами и всей нашей ложью. А главное — ненавистью. Ненависть — это то, от чего он хорошел, этот мерзавец. И я, — ткнул в них пальцем господин Клеменс, — чтоб вы себе уяснили раз и навсегда, не мораль вам читаю. К жабам мораль, ей цена — грош. Вот всё то, о чём я говорю, — здесь, в каждом кусочке кости. Не фигурально — буквально. Поэтому хоть затанцовывай, хоть поливай жертвенной кровью, обезвредить не сумеешь. Разве что на время смягчишь эффект. Усыпишь тварь.
— Жертвенной кровью? — очень тихо переспросил Стефан-Николай.
— А ты думаешь, мы в артыках чем занимались? Лес валили? — Он снова затянулся, глядя поверх их голов. — Ну, некоторые и лес. Особенно до тех пор, пока сыскари не находили новые залежи. А тогда, милый мой, изволь в вагон — и на другой конец страны, и копать, под снегом, в дождь, на жаре, — до победного.
Господин Клеменс протянул руку, взял ближайшую пустую баночку, вытащил из кармана ёршик и принялся выбивать трубку. Уверенными, спокойными движениями. Только левое нижнее веко чуть подрагивало, но может, это вообще Марте показалось.
— Словом, — сказал он, — так: собрали и вон из дома. И ты, друг сердечный, давай-ка без фокусов, я тебя знаю. Чтобы в закромах ни крошки не осталось. Понял?
Стефан-Николай лишь покаянно кивнул. Вот у него руки тряслись, аж на весь дом шелестела фольга, когда заворачивал очередной кусок.
— А уничтожить? — спросила Марта. — Как всё это можно уничтожить? Ведь можно же, да?
Господин Клеменс продул свою трубочку, не глядя, сунул её в карман.
— Подальше от людей, на пустырь какой-нибудь или на поле. Приехали, зарыли, сверху ещё брёвнами привалить. Или привязать к камню: в сумку сложить, закрыть и привязать. Тогда дольше пробудет под землёй. А уничтожить — даже не думайте.
— Подожди, деда — но ведь… если, допустим, сжечь? Или бросить в кислоту?
— Газеты прошлогодние бросай вон в кислоту, осиные гнёзда или старые свои дневники. И кстати, чтобы больше мой кисель на такую ерунду не переводил, экспериментатор. А насчёт костей… даже думать забудьте. Сам я не видел, повезло — но слышал достаточно.
Чистюля уложил последний зуб в свою сумку, наглухо застегнул замок.
— Ну слушайте, — сказал, — всё-таки мы не в средние века какие-нибудь живём. В век науки. Не может такого быть, чтобы кости ничего не брало, сами подумайте. Иначе за эти столетия их бы столько накопилось во всех странах!.. Что-то с ними происходит, как-то их можно… если не уничтожить, то обезвредить, что ли.
— Это идея! — подхватил Стефан-Николай. — Любое вещество подвержено трансмутациям, и, стало быть, если его невозможно расщепить — то уж по крайней мере преобразовать наверняка получится!
Господин Клеменс вдруг вскочил и хлопнул ладонью по столу:
— Хватит! Разошлись! По-твоему, это игра?! Загадка из задачника?! Ты знаешь, сколько народу перемёрло…
Лицо его исказилось, налилось красным, глаза горели. Никогда Марта не видела господина Клеменса таким — и судя по обалдевшему Стефану-Николаю, не она одна.
— Немедленно выносите вон из дома! Погодите-ка, погодите!..
Он выскочил из комнаты, едва не опрокинув тележку с остывшим обедом. Вернулся, потрясая зажатыми в кулаке купюрами. Заметно прихрамывал и не обращал на это никакого внимания, хотя обычно старался держаться.
— Сколько они могут стоить? Ведь вопрос в деньгах, верно? Ну, что вы мнётесь, гос-споди, ничего тут такого нет. Держите, держите! Чтобы даже искуса не возникло, слышите! Считайте, мы совершили сделку: я купил их у вас. И заплатил за то, чтобы вы отвезли эти отбросы… ну вот, положим, на городскую свалку и зашвырнули в одну из тамошних ям. Да, в вашем случае это лучший вариант, пожалуй. Это вы сумеете наверняка.
