почти не пил. Гирканцы же довольно быстро напились допьяна и принялись, как и обычно, бахвалиться своей удалью и обещать проявить чудеса отваги и верности своему кагану.
Только Мерген-хан, казалось, был совершенно в здравом уме.
Когда пирушка уже клонилась к закату, вдруг отворился полог шатра, и на пороге возник исполинский силуэт.
Это был Дагдамм. Чтобы устоять, он опирался на Балиху, выглядел бледным и исхудалым, но кажется, болезнь отступила. Его встретили дружными славословиями и пожеланиями многих лет жизни и крепкого здоровья.
Хромая, кривясь всем лицом от боли, Дагдамм прошествовал к своему обычному месту, которое нашел пустым. Угрюмое лицо прорезала улыбка.
— Да пребудет с вами благословение Неба. — сказал Дагдамм по-гиркански и не то, чтобы поклонился, а просто обозначил кивок головой, в сторону гирканских вождей.
Это было необычно, прежде царевич никогда не выказывал подобной почтительности к гирканской знати.
— Прикажи женщине уйти. — сказал Каррас.
Дагдамм что-то шепнул на ухо Балихе, и та исчезла за пологом шатра.
— Мы рады видеть тебя в добром здравии. — наконец приветствовал сына Каррас.
— Благодарю, великий каган. — кратко поклонился Дагдамм. — Правь девяносто девять лет.
В голове Карраса пронеслось, что сын как-то слишком уж почтителен и серьезен. Не иначе, болезнь внушила ему мысли о собственной бренности, а с этими мыслями пришла и зрелость? А быть может это благонравие ровно до тех пор, пока силы не вернутся к нему, и тогда опять пойдет гульба, буйство и непокорность?
Меж тем царевич принимал приветствия и поздравления от гирканских гостей. Дагдамм, как и любой киммирай свободно говорил по-гиркански, но прежде делал вид, что не понимает этого языка и много веселился, когда данники из дальних кочевий пытались объясниться с ним при помощи жестов и полудюжины немыслимо исковерканных киммерийских слов.
— Когда мы выступаем? — спросил, наконец, Дагдамм.
— Мы? Я сам поведу войско, а ты еще недавно лежал на смертном ложе.
— Сила скоро вернется ко мне. Я хочу сражаться под тугом моего кагана и отца. Я поведу своих людей хоть до Кхитая. Наши мечи остры, наши луки туго натянуты.
У Дагдамма была дружина в двести семьдесят человек, все молодые чистокровные киммирай, буйные, под стать своему повелителю. Но дрались они хорошо. Каррас не хотел брать сына с собой не потому, что считал Дагдамма и его людей плохими бойцами, а потому, что не хотел слишком уж возвеличивать наследника, давать ему возможность прославиться сверх меры.
— Отец, разреши сражаться рядом с тобой. Я принесу тебе победу.
Пока Дагдамм никак не проявил себя в качестве полководца. Как грозный поединщик и как отчаянный храбрец — несомненно. Но одно дело с ревом кидаться на врага, а другое дело — вести войско в длительный поход. Удаль не поможет организовать переправу через реку или переход через мертвую землю.
Что ж — подумал каган — пусть учится настоящему воинскому искусству.
Меж тем Ханзат-хан, уже совершенно пьяный, принялся вызывать Дагдамма на борьбу.
Месяц назад Каррас ни на миг не усомнился бы в победе сына, но сейчас Дагдамм только оправлялся от тяжелой раны и Ханзат мог одолеть его.
По тому как вспыхнули глаза сына, Каррас понял, что Дагдамм примет вызов. Для него сейчас важно показать, что он не ослабел, что он все еще грозный Дагдамм, который на спор подседал под брюхо молодого коня и вставал, взвалив его на плечи. И пусть рана только зарубцевалась, а в крови еще вчера бурлила лихорадка, Дагдамм выйдет в круг.
Поражение от Грима уязвило его гордость, и Дагдамм пойдет на все, чтобы смыть этот позор.
Каррас хотел, было предостеречь Дагдамма от возможного нового поражения, но решил предоставить сына судьбе. Пусть учится соизмерять силы и принимать решения, нести за них ответственность.
Бросив на время еду и питье, весело горланящие песни и воинские кличи гирканцы высыпались из шатра. Быстро освободили место для поединка, по обычаю посыпав место солью.
Ханзат сбросил вымазанный жиром пиршества халат.
Дагдамм скинул на руки откуда-то возникшей Балихе свою длинную рубаху.
Оба были в сапогах, чтобы прочнее упираться в землю.
Ханзат посмеивался. Его будто распирало жизнелюбие.
Дагдамм смотрел на него почти с ненавистью. Боль в ноге вернулась. Если рана снова воспалится, ему возможно и вовсе отрежут ногу по колено.
Но отказаться от поединка сославшись на нездоровье?
Никогда!
Кто-то из воинов ударил в щит, и борцы устремились навстречу друг другу.
Это был борцовский поединок, иначе огромный рост и длинные руки позволили бы Дагдамму избивать соперника своими тяжелыми кулаками издали. Но в борьбе грудь в грудь преимущество было скорее у тяжеловесного Ханзата, который, к тому же любил бороться и много раз выигрывал полные круги схваток во время праздников.
Но Ханзат был настроен благодушно, он шел показать силу и мастерство, размять мышцы, повеселить своих людей.
Дагдамм же отнесся к поединку как к бою насмерть.
Борьба их была недолгой. Они столкнулись с таким стуком, будто сошлись в бою не люди, а дикие быки, а потом Дагдамм схватил Ханзата за мощное бедро, оторвал его от земли и бросил на спину. Поединок завершился в тот миг, когда Ханзат гулко упал широченной спиной на твердую землю. Он почти тут же вскочил, но дело было кончено.
На лице его на какой-то миг проявилось чувство глубокой досады, но он тут же рассмеялся и протянул руки, чтобы братским объятием воздать должное силе и мастерству своего победителя. Но вместо этого ему пришлось подхватить Дагдамма, который, изнуренный кратким, но бешеным усилием, чуть не лишился чувств.
Ханзат-хан помог отнести Дагдамма к его шатру, хотя тот очень скоро пришел в себя и в такой помощи уже не нуждался.
Все время словоохотливый гирканский силач выражал восхищение сноровкой Дагдамма и его силой, и до смерти надоел царевичу, который чувствовал себя скверно и хотел остаться один в покое и тишине.
Потом Ханзат куда-то ушел, и Дагдамм облегченно вздохнул, особенно когда на его пылающее плечо легла прохладная рука Балихи.
Но очень скоро снова раздался шум, гул, смех, чьи-то крики, и на пороге шатра опять появился Ханзат. В руках он держал огромную тарелку, полную сладостей — небольшие кусочки белого хлеба с изюмом, политые медом. Прежде чем Дагдамм, уже понявший, к чему идет дело, успел выпроводить его, Ханзат зачерпнул своей ручищей сразу несколько печений и бесцеремонно впихнул их в рот царевича, который тот открыл, чтобы разразиться бранью.
— Тамыр, брат! — вскричал Ханзат.
Дагдамму волей-неволей пришлось прожевать и проглотить сладости. Выплюнуть было бы крайним неуважением.
— Тамыр. — проворчал он с
