– Ладно. Пойду-ка я на крыльцо. Посмотрю на Грибанов мыс. Может, дымок увижу. Где бинокль?
Он вышел на крыльцо и сразу ткнулся головой в висячую тучу зудящих комаров.
– Гнусы уж ждут. Катя, приготовь четыре накомарника. Мне, себе, Кытманову и Кривошапкину. Возьми, которые со шляпами. Справные бери, чтобы комар носу не подточил, – крикнул он, улыбаясь. – А ну-ка, поищи деготь.
Катерина успела обрядиться в цветастую кофту да длинную ситцевую юбку. На зов Киприяна Михайловича шла мягкой торопливой походкой, встряхивая слежавшиеся шляпы.
– Ладно, не тряси. На головах распрямятся, если комары не сомнут.
Киприян Михайлович надел шляпу, откинул сетку с лица и приник к биноклю. Перед глазами проплыл Кабацкий, потом Малый Енисей, потом песчаная коса, и наконец вдали закачался Грибанов мыс. А за мысом, в стеклышках, черный дымок. Купец оторвался от окуляров и смотрел туда же просто так. Под дымком виднелось движущееся светлое пятно палубы парохода. Оно почти сливалось с водой, иногда блистало медью в солнечных лучах.
– Ура! – радостно закричал купец. – Катюша, взгляни! Вон он, мыс обходит.
Он протянул ей бинокль.
– Смотри, вон туда, далеко. Это верст двадцать.
Екатерина неловко припала к окулярам, крутила головой, пытаясь найти в двадцативерстной дали долгожданный пароход.
– Не могу я попасть на этот мыс, – горестно сказала мужу. – Мельтешит вода, а парохода не вижу.
– Да ты сначала так посмотри. Видишь, чуть подается вправо?
– Вижу.
– Это и есть мыс. А правее – черное пятно дыма. Это – пароход. Теперь – в бинокль.
– Вижу, вижу! – обрадовалась Екатерина. – Да, это он. Я такой в Енисейске видела, когда на воду спускали – народу было страсть. Еще Кытманов шампанское разбил. Как ты думаешь, – она опустила бинокль, – сколько тут ходу?
– Пожалуй, по течению часа четыре будет.
– Народ уже замаялся ожидаючи. Комары будто со всей тундры сюда слетелись.
– Иди, Катя, распорядись, пусть приказчики на чай да на баранки не жадничают. Проверь, все ли на столы готово. Надо гостей кормить нашими таймырскими закусками.
И она, по-хозяйски осматривая столы, направилась к приказчикам. Купчиха шла среди гуляющих, то и дело показывая рукой в сторону Грибанова мыса и приговаривая:
– Смотрите-ка, дымок!
Вверх полетели накомарники, послышались крики: «Идет!»
Киприян Михайлович из дому направился к крутой деревянной лестнице, ведущей с высокого угора прямо на песчаную косу, где сидели на пустых бочках около десятка бородатых сезонников, еще не успевших загореть под редким северным солнцем.
– Здорово, мужички! Засиделись без дела да без винца?
– Здорово, хозяин! – дружно ответили лодочники. – Долго ждем. Запал проходит, – как всегда заперечил краснобай Стенька Буторин. – Дрожим, как лошади перед скачками. Хотя бы медовухи дали для успокоения.
– Ты, Степан, не баламуть. Праздник начнем, тогда и гульню разрешу. А сейчас дело надо вершить.
Он окинул стоящие на сухом берегу две четырехвесельные и одну двухвесельную лодки:
– На этих пойдете. Сразу в Малый Енисей, и там ждите пароход. Как приблизится к вам за версту, сразу на весла – и на фарватер. Четырехвесельники по бокам, а двухвесельная – сзади, за кормой. И гребите что есть мочи. Поняли?
Мужики молча кивнули. Лишь неугомонный Стенька Буторин снова спросил:
– Киприян Михайлович! А мы за ним поспеем? Колесо – не чета веслам.
– Успеете. По двести пудов рыбы на веслах выгребаете, а порожняком – и пароход обгоните. Смотри, мужики все крепкие, как дровосеки. Покажите силушку свою нашим гостям, я в накладе не останусь.
Они, зная твердое слово купца, поняли: на празднике их не обойдут, дадут погулеванить от души.
Пароход, приближаясь, увеличивался на глазах. Теперь и стар и млад застыли на высоком берегу, пытаясь разглядеть пыхтящую дымом невидаль. Поравнявшись с Кабацким, он протяжно хрипло загудел. Вспугнутые стаи птиц взлетели над островом и потянулись за протоку в тундру Три лодки устремились наперерез пароходу В накомарниках, обливаясь потом, гребцы, как по команде, дружно опускали и поднимали весла. Их крепкие тела будто слились с лодками. С судна, завидев гребцов, сбавили ход, приветствуя лодочников хриплым гудком. А те, войдя в азарт, быстро достигли стрежня и теперь шли рядом с пароходом, медленно перебирая веслами. На палубе стояли немногочисленные пассажиры. Почти на самом носу, как впередсмотрящий, выделялся мощной фигурой хозяин Александр Петрович Кытманов, рядом – туруханский начальник, щуплый Михаил Фомич Кривошапкин, а позади – осанистый пристав Иван Никитич Зверев да тщедушный уездный благочинный Прокопий Егорович Власьев. Зато на двух идущих на буксире баржах многолюднее.
Ударили колокола Введенской церкви. Над Енисеем поплыл малиновый звон. Звонарь Иван Горкин изредка посматривал на приближающийся пароход и с упоением выдавал такое, будто звенели не семь, а семьдесят колоколов… Важные пассажиры прекратили отмахиваться от надоедливой мошкары, перекрестились, очарованные этой небесной музыкой. Прокопий Егорович подошел к Кривошапкину и зашептал на ухо:
– Звонарь – от Бога! Такого и в Енисейске ой-нет! Эдакущей симфонией даже неверующего зазовет. Божественные звуки! Кажется, само небо посылает их.
Он перекрестился.
Михаил Фомич Кривошапкин под церковный перезвон думал о своем. Врач по профессии, этнограф по призванию, журналист от Бога, попав на государеву службу, он ею тяготился. Уйму времени забирает казенщина, свободной минуты для науки нет. Не раз писал губернатору прошение об отставке. Тот отвечал отказом, ссылался на его богатый служебный опыт и деловитость. Не хочет губернатор понять: душа Михаила Фомича другим наполнена. Край большой, поболе каких-то Германий иль Франций: на тысячи верст вольготно раскинулся с юга на север и с запада на восток. И люди разделены друг от друга сотнями верст, окружает их тайга дремучая или тундра бескрайняя, где человеку проще мамонта вытаявшего найти, чем живого собрата. Царская казна не всегда щедра к таким богом забытым местам. Вот и мучается Михаил Фомич, страдает от бессилия помочь людям. Идя в низовье вместе с приставом, побывал в Плахине, в Сопочке, в Хантайке и в Потаповском. Осмотрел остроги, беседовал с ссыльными и сезонниками. Сокрушает его, что провианта на станки завезли мало, запасы иссякли. Сотня малых купчишек не управляется с завозом товаров на своих лодках – шитиках. Да еще и торгует втридорога через перекупщиков. Если б не братья Сотниковы, Киприян да Петр, то, наверное, тундра опухла б с голоду. Сметливые купцы – вперед глядят! Даже казенные магазины снабжают хлебом. За паводковым льдом первыми идут по Енисею сотниковские баржи, потом парусники да лодки из Минусинска, Енисейска. А товар везут на любой вкус: чай китайский, сахар воронежский, муку томскую, ружья тульские, бисер чешский. А самовары – залюбуешься!
«Надо их надоумить, – соображает туруханский начальник, – фрахтовать суда частной компании дешевле и надежнее. И грузы страхуются».
Его окликнул Александр Петрович:
– Видите, какой дворец стоит?
– Вижу.
– Дом сотниковский. Почти с мой пароход. Я по его заказу рубил в Енисейске, потом приплавил в Дудинское.
– Хорошо смотрится с Енисея. Губернаторский в Красноярске хуже. А этот – что твой царский дворец! – восхитился Кривошапкин.
Кытманов смахнул комара со щеки. Он-то знает этот дом до последнего чулана. Сам в тайге лесины подбирал, помогал Киприяну Михайловичу чертежи готовить, чтоб все в доме к месту, под рукой. Лучшие енисейские плотники да краснодеревщики приложили умение!
Крыльцо тесовое с четырьмя резными колоннами, а над ними мезонин для сушки собольих и песцовых шкурок. Шесть окон смотрят на Енисей, играют лучами незаходящего солнца, вызывая резь в глазах у пассажиров идущего к причалу парохода.
Крыша на городской манер крыта железом с низким вальцом, чтобы снег не задерживался. А под крышей, кроме мезонина, четыре комнаты, зала, кухня, два чулана, лавка да баня. В левой части живет Киприян Михайлович, в правой – брат Петр. Три печки-каменки обогревают дом в зимнюю стужу, а по весне – и двух хватает.
