в земле! Выходит, цыганка была права и насчет меня, если это и есть самое лучшее!»
И вот Иб отправился на шхуне из Орхуса в королевский Копенгаген; для него, который переправлялся лишь через Гудено, это было все равно что океанское плавание. Иб таки добрался до Копенгагена.
Ему выплатили стоимость найденного золота, это была изрядная сумма, шестьсот риксдалеров. А потом Иб, лесной житель, пошел бродить по огромному городу.
Вечером, накануне того дня, когда он собирался с попутным судном вернуться в Орхус, он заплутался и пошел совсем не в ту сторону, в какую хотел, и, перейдя через Книппельсбро, оказался в Кристиановой гавани вместо того, чтобы попасть к валу у Западных городских ворот! Он и в самом деле двигался в западном направлении, но только не туда, куда нужно. На улице не было ни души. Тут из бедного дома вышла крошечная девочка; Иб спросил у нее дорогу; она остановилась, удивленно на него глянула и расплакалась. Тогда он спросил, в чем дело; она что-то сказала, чего он не разобрал, а когда оба они очутились под фонарем и свет от него упал на ее лицо, Ибу стало прямо не по себе, перед ним была вылитая Кристиночка, такая, какой он ее помнил со времен детства.
И он вошел вместе с этой девочкой в бедный дом и по узкой обшарканной лестнице поднялся на чердак, в маленькую, с косым потолком, каморку. Там стоял тяжелый дух и царили потемки; в углу кто-то вздыхал и трудно дышал. Иб зажег серную спичку. На убогой постели лежала мать ребенка.
– Я могу вам чем-то помочь? – спросил Иб. – Девчурка за меня ухватилась, только сам я нездешний. Есть тут кто из соседей или кто-нибудь, кого я могу позвать?
И он приподнял ее голову.
Это была Кристина с пустоши Сайсхеде.
Дома, в Ютландии, имя ее не упоминалось годами, это бы смутило его покой, притом что доходившие туда слухи и вести были отнюдь не радостные: получив в наследство от родителей кучу денег, муж Кристины занесся и пустился во все тяжкие; он оставил службу, путешествовал с полгода в чужих краях, вернулся, наделал долгов, однако ж кутил по-прежнему; воз кренился, кренился – и опрокинулся. Его развеселые друзья-собутыльники сказали хором, что он поделом наказан, вольно ж ему было безумствовать!.. Однажды утром тело его обнаружили в канале в дворцовом парке.
Кристина была не жилица на этом свете; ее меньшее дитя, которому было всего несколько недель от роду, выношенное в богатстве, рожденное в бедности, уже лежало в могиле, с самою же Кристиною дела обстояли как нельзя хуже, она лежала, смертельно больная, заброшенная, в жалкой каморке, и если раньше, в молодые годы, на пустоши Сайсхеде, она еще могла бы перенести такое убожество, то теперь, привыкнув к лучшему, она от него горько страдала. Старшее дитя ее, тоже Кристиночка, голодала и холодала вместе с нею, это она привела Иба наверх.
– Я боюсь, что умру и оставлю ее, бедняжку, совсем одну! – простонала Кристина. – Куда ж она тогда денется?
И умолкла, на большее у нее не хватило сил.
Иб снова чиркнул спичкой и, отыскав огарок свечи, зажег его и осветил жалкую каморку.
Взглянув на маленькую девочку, Иб вспомнил Кристину в юности; ради Кристины он мог и позаботиться об этом чужом ребенке. Умирающая смотрела на него, глаза ее открывались все шире и шире!.. Узнала ли она его? Неизвестно; он не услыхал от нее ни слова.
* * *
То было в лесу, у реки Гуден, неподалеку от пустоши Сайсхеде; небо хмурилось, вереск уже отцвел, западные бури гнали желтую листву из лесу в реку и на другой берег, где на пустоши стоял дом под дерновой кровлею, где жили чужие люди; но у подошвы Кряжа, надежно укрытый за большими деревьями, стоял маленький домик, выбеленный и выкрашенный; в горнице, в печке, горели торфяные бруски, в горнице было солнечно, ее озарял свет детских глаз, а из детских смеющихся красных уст слова сыпались весеннею трелью жаворонка, там кипели жизнь и веселье, там была Кристиночка; она сидела на коленях у Иба; Иб был ей за отца и за мать, тех ведь не стало, и для ребенка, и взрослого это было как сон; Иб хозяйничал в нарядном, хорошеньком домике, он был человек зажиточный; мать маленькой девочки покоилась на кладбище для бедных под королевским Копенгагеном.
Про Иба шла молва, что в мошне у него позванивает, он отрыл в земле золото, а вдобавок у него была и Кристиночка.
Еврейка
В школу для бедных ходила вместе с другими детьми маленькая еврейская девочка, до того смышленая и славная, способнее всех; но на одном уроке она не могла участвовать, это был Закон Божий, ведь она ходила в христианскую школу.
Ей дозволялось достать учебник и учить географию или же решать задачу по арифметике, но задача быстро была решена, а урок выучен; перед ней, правда, лежала раскрытая книга, только она ее не читала, а сидела и слушала, и вскоре учитель заметил, что слушает она едва ли не внимательнее других.
– Читай свою книгу! – говорил он ей мягко и озабоченно, однако она не спускала с него своих черных лучистых глаз, тогда он спросил и ее, и она отвечала лучше, нежели все остальные. Она услышала, поняла и запомнила.
Отец ее был бедный, добропорядочный человек; отдавая ребенка в школу, он поставил условием, что ее не будут обучать христианской вере; отпускать ее с этого урока значило, быть может, дать повод к недовольству среди прочих детишек и всякого рода домыслам, и потому она на нем оставалась, но долго продолжаться так не могло.
Учитель пошел к ее отцу и сказал: или пусть тот забирает дочь из школы, или позволит ей стать христианкой.
– Я не в силах видеть эти горящие глаза, этот душевный порыв и жажду евангельского слова! – сказал учитель.
Отец разрыдался:
– Сам я мало сведущ в нашей религии, но мать ее была истинная дочь Израилева, тверда и непоколебима в своей вере, я пообещал ей, когда она лежала на смертном одре, что наше дитя никогда не будет окрещено; я должен держать свое обещание, для меня это как завет с Господом.
И маленькую еврейскую девочку забрали из христианской школы.
Прошли годы…
В Ютландии, в небольшом провинциальном городке, в скромной мещанской семье служила бедная девушка иудейского вероисповедания, то была Сара; волосы ее были черны, как эбен, глаза темные-темные и вместе с тем исполнены сияния и света, как то бывает у дочерей Востока; а выражение лица этой взрослой
