пятнадцать лет спустя, на площади было тихо и только группа солдат с красными звёздами на остроконечных шлемах напоминала мне, что я нахожусь в Республике Советов.
"Удивительно, что у меня ещё нет белоснежных волос и длинной седой бороды и я не склоняюсь до самой земли под гнётом всего пережитого, всех потрясающих событий и перемен в своей жизни, особенно если принять в расчёт, что, согласно Библии, я прожила лишь немногим более половины своего земного существования", – заметила я Вику, но он строго отбрил: "Не стоит так шутить", – и, почувствовав лёгкий укол обиды, я вновь взялась за свою роль неофициального гида.
Миновав впечатляющий Конногвардейский манеж (построенный Кваренги в 1803-ем году, затем уничтоженный пожаром и перестроенный заново), где мой отец ездил верхом, будучи молодым офицером соответствующего полка, и два величественных здания бывших Сената и Синода, в которых теперь находятся архивы СССР, мы остановились у знаменитой статуи Петра Великого работы Фальконе́19 и вышли из авто, чтобы хорошенько её рассмотреть. С ней связано множество необычных историй и легенд, и последняя, которую мне довелось услышать, возникла во время революции, когда многие люди твёрдо верили, что одной июльской ночью 1917-го Медный всадник действительно покинул огромный гранитный пьедестал и трижды проскакал галопом вокруг Зимнего дворца, что было верным признаком грядущей катастрофы.
Пока мы стояли у памятника, солнце село, и всё небо залило тёмно-розовым цветом с золотыми прожилками, отражавшимся в спокойных водах Невы. Исаакий позади нас, Адмиралтейство справа, Синод с Сенатом слева, гранитные набережные, здания на другом берегу реки – всё было покрыто этим розовым светом, а высокий шпиль Петропавловского собора, будто обращённое вверх блестящее копьё, несколько мгновений сиял на фоне пылавшего неба.
Но по мере того, как мы приближались к Неве, свечение стало быстро угасать, и вскоре с реки пополз лёгкий синеватый туман, который поднимался всё выше и выше, пока не окутал весь город и не сделал его призрачным и похожим на сон. Внезапно на набережных и на длинных мостах через реку появились цепочки огней и наступила тёмная зимняя северная ночь.
При свете уличных фонарей я смогла разглядеть расположенный на Английской набережной всего в трёх-четырёх зданиях от Сената и рядом с резиденцией Воронцовых особняк другого моего прадеда, князя Паскевича. Низкий вестибюль; лестница из белого мрамора с чу́дными вышивками двоюродной бабушки Ирины на стенах; гостиная, отделанная голубым штофом; бальная зала, которой в мои дни никогда не пользовались; маленькая уютная приёмная и необъятный кабинет, заполненный вещами, принадлежавшими моему прадеду (из коих самым для меня привлекательным был его фельдмаршальский жезл, усыпанный крупными бриллиантами и, стоит признать, восхищавший меня гораздо больше, чем знаменитый кубок Бенвенуто Челлини) – я могла видеть это всё в своём воображении столь же ясно, как видела интерьеры нашего дома на Фонтанке, 25 или Казанского собора. Это ощущалось так, будто я вдруг обрела способность проникать душой сквозь толстые стены, закрытые двери и окна, в то время как моё тело терпеливо дожидалось снаружи. Ныне этот дом – правительственное здание и, как и все другие дворцы, является частью огромной системы, строящей социализм.
Мы поехали дальше: по Дворцовой набережной, мимо английского посольства, Летнего сада и бывшего Марсова поля, теперь именуемого площадью Жертв Революции.
В Летнем саду я малышкой играла возле статуи "дедушки" Крылова, нашего великого баснописца, прозванного "русским Лафонтеном", и мои самые ранние воспоминания тесно связаны с этим парком – с тех дней, когда старая Нана увещевала меня: "Ну-ка, перестань говорить 'та́ммиди да́денс'; ты теперь большая девочка, произноси 'са́ммэ га́денс'20", – и до того времени, когда я вышла в свет и привыкла степенно прогуливаться вместе со своей гувернанткой, скромно кланяясь гвардейцам, с которыми танцевала на балах.
А Марсово поле! Сколько раз я наблюдала за проводившимися там военными парадами из окна дома старого князя Горчакова. И именно там, однако уже в апреле 1917-го года я стала свидетельницей похорон жертв революции, но на этот раз смешавшись с толпой и чуть не замёрзнув насмерть в наказание за своё любопытство.
Теперь я обнаружила, что за прошедшие десять лет пространство было значительно благоустроено и превратилось в обширный парк, где участки правильной формы с травой и многочисленными цветами и кустами заменили грязь и пыль былых времён. В центре же стоит большой низкий гранитный монумент, под которым покоятся сто восемьдесят погибших в революционные дни. Монумент очень прост и имеет надпись:
"БЕССМЕРТЕН
ПАВШИЙ ЗА ВЕЛИКОЕ
ДЕЛО.
В НАРОДЕ ЖИВ
ВЕЧНО,
КТО ДЛЯ НАРОДА
ЖИЗНЬ ПОЛОЖИЛ,
ТРУДИЛСЯ, БОРОЛСЯ
И УМЕР
ЗА ОБЩЕЕ БЛАГО".
За Марсовым полем и Летним садом расположен бывший Инженерный замок, который построил для себя безумный император Павел и где он был убит группой офицеров. Заговорщиками выступили генерал-губернатор Петербурга граф Пален, граф Зубов, граф Панин, граф Беннигсен, мой прадед Скарятин и несколько других. Их намерение состояло в том, чтобы заставить императора, чьё краткое тираническое правление было кошмаром, отречься от престола в пользу его старшего сына Александра. Но в последний момент, когда мятежники глубокой ночью окружили его в его покоях, Павел отказался отрекаться, поднял крик, началась суматоха и потасовка, стало понятно, что на выручку государю уже спешила его охрана, и проворно, прежде чем успела подойти помощь, незадачливый монарх был умерщвлён. Существуют разные версии того, как на самом деле он погиб: одни говорят, что его задушили шарфом моего прадеда, другие – что ударили по голове тяжёлой золотой табакеркой, принадлежавшей Зубову или Беннигсену. Возможно, были применены оба способа. Но как бы его ни убили, народу было объявлено, что тот умер от апоплексического удара, и Александр взошёл на трон. Поскольку он заранее знал о планировавшемся дворцовом перевороте, и поскольку заговорщики действовали в его же интересах, он не мог приказать их казнить либо отправить в Сибирь, однако какое-то наказание обязано было последовать, поэтому им повелели на некоторое время покинуть службу в столице и удалиться в свои загородные поместья.
Прадед отправился в свою прекрасную усадьбу Троицкое в Орловской губернии и провёл там всю оставшуюся жизнь21. Являясь высококультурным и достаточно либеральным для своего времени человеком, он, без сомнения, находился под влиянием Французской революции, поскольку собрал великолепную библиотеку, в которой имелись первые издания французских энциклопедистов и писателей того периода.
В нашей семье сохранилась история о прадедовом кольце. Оказывается, в последнюю ночь своей жизни император Павел носил на пальце большой и красивый опал. Когда он, умирая, рухнул на пол, перстень ударился о
