Мы дошли до крайних домов у водохранилища. К ноябрю уже опустели каменные трибуны, никто не гулял по навесному мостику и не фотографировался на фоне заката, не бегал по песку и не жарил шашлыки на складном мангале. Прошли мимо куцых одноэтажных домиков и все-таки уселись на одну из скамеек, – я отдал Асе куртку, чтобы она подстелила под задницу, и сразу об этом пожалел. От воды нещадно дуло, я спрятал руки под мышки и весь съежился.
– Садись, яичники застудишь, – весомо, как мне тогда показалось, ляпнул я.
– Что? – переспросила Ася. – Яишники? – она противно засмеялась. – О господи, я не могу!
«Дура, – раздраженно подумал я. – Но пусть лучше смеется, чем и вправду простудится».
Там к нам пристал какой-то кот, рыжий, как я, и такой же худой и облезлый. Я смотался к продуктовому и принес еды.
– Ты печеньем его кормишь, что ли? – спросила Ася.
Я промолчал. Кот ластился и не собирался уходить, пока я не скормил ему полпачки «Юбилейного».
– Зверье мое, зверье, – трепал я кота за ухом. Это должно было произвести эффект на Асю, которая сидела на скамейке и молчала. Она и вправду улыбнулась, и даже, кажется, о чем-то таком призадумалась, разглядывая нас.
Трюк с курткой, впрочем, дорого мне обошелся: придя домой, я залез в горячую ванну и просидел там час, не обращая внимания на истошные вопли матери, – и всё равно заболел.
* * *
Ко Дню святого Валентина по всем законам ухаживаний полагалось найти подарок. Я потратил целую неделю, объезжая магазины дисков, «Игромании» и «Сиди-Лайны». Даже в душный автобус с тройными стеклами, легендарный «девяностый», проникал ледяной сквозняк, и я кутался в пальто-френч с двумя рядами одинаковых медных пуговиц. Объяснить бугаям, торгующим стрелялками, что именно я ищу, было непросто – в конце концов я стал просто забегать в очередную палатку, выпаливать название и сразу уходить, если нужной записи не было; а не было ее никогда и нигде. В первые-то дни я еще разводил дипломатию, перебирал пластинки «The Cure» и даже прикупил альбом Эми Вайнхаус, тем самым урезав подарочный фонд вполовину, – придется отказаться от цветов. Если, конечно, подарок вообще найдется.
Но он нашелся – тогда, когда я уже потерял всякую надежду и собрался было подарить Асе книжку про ее любимого артиста Миронова. Этот диск был тоже про него – запись древнего-древнего, из другой эры, спектакля «Маленькие комедии большого дома». Я даже не знал о таком, хотя, с подачи той же Аси, успел изучить «Женитьбу Фигаро» и пытался, изображая главного героя, так же изящно оттопыривать мизинец, встряхивать головой и говорить колкости с широкой улыбкой. Моя пародия в смысле комического откидывания головы Асе понравилась, а вот широкую, как у лучезарного Миронова, улыбку она отвергла:
– Вот это тебе совсем не идет. Ты понимаешь, – это уже обращаясь к Кате, – ведь Миронов – герой, а Миша – комический…
Комический? О, я покажу комического!
Но диск я все-таки ей подарил: подловил перед репетицией, когда она сидела в партере одна, что-то читала к экзамену.
– Привет. Как отметила? Это тебе.
– Ого, спасибо! Где ты его откопал?
Я был доволен – все эти разъезды в потном автобусе были не зря – и гордо отошел на левую, «старшую» сторону зала говорить с Юлей и Широквашиным. Мы задумали сложный этюд про поход в лес: Юля должна была стать яблоком раздора между нами и, в конце концов, предпочесть его мне.
– Посмотри, – поучал позже я Асю, – на старшую группу. Вы сегодня придумали свою сценку про обыск – на коленке, за десять минут; да-да, не отпирайся, я слышал в буфете. Просто придумали и сразу показали после перерыва. Что в итоге получилось?
Получилось и впрямь хуже некуда: маленькая белобрысая Вичка отпиралась от таможенницы Аси, напуская в глаза влагу и беспомощно разводя руками. Ася держалась до последнего: «Что это у вас? Что это, я спрашиваю?» – но в конце концов она раскололась, а следом расхохотался и весь зал, включая Вадика. «Спасибо, девочки, спасибо. Кто следующий?» Резиновые перчатки они раздобыли у уборщицы, а дорожную сумку стырили в реквизиторской, – вот и все приготовления.
– А Юля и Аня, – продолжал я, – сегодня пришли за час до начала. И всё это время репетировали свой этюд. И завтра, я уверен, будут еще обсуждать и репетировать снова. Вот как нужно работать, понимаешь?
– Булки они жрали, твои Юля с Аней, – лениво отозвалась Ася. – Хотя этюд у них и впрямь ничего.
* * *
Приближалось 5 апреля – именины Лумпянского. Я уговорил его позвать и Асю, хотя отношения наши продолжали быть странными. Гулять она не отказывалась – но в последний момент всегда находились какие-то срочные дела, Ася отменяла встречу или опаздывала на целый час, а когда наконец подходила ко мне, продрогшему и обозленному, даже не думала извиняться. Мы бродили с ней пару кружков: от магазина «Глобус» до ее школы, обратно дворами. Потом Ася ссылалась на занятость, уроки, бог знает что еще, и исчезала. Однажды она пришла в настроении даже хуже обычного и объявила, что к школе она больше не подойдет, и вообще, встречаться лучше в центре, сразу после занятий во Дворце, если уж мне так хочется. Немного помявшись, она призналась: на прошлой неделе нас увидела ее одноклассница и потом долго допрашивала Асю в раздевалке: «А что это за мальчик был с тобой?».
– Ну и что? – гордо ответил я. – Или ты… – меня вдруг осенила мрачная догадка, – ты меня стесняешься?
Ася смутилась, неуклюже, по-дурацки совсем перевела тему: ой, смотри, вывеску на продуктовом заменили. Вывеску на продуктовом – ага.
Так я понял, что она стесняется нашей близости: одно дело в студии, где я король, талант, совсем другое – среди незнакомых девочек и мальчиков. Как-то они меня видят? Ася – такая высокая, темноволосая, большая птица – и небольшой рыжий мальчик в сером френче, который ему великоват. «Тебе нужно носить что-то подлиннее, – сказала Ася. – У тебя ноги как спичечки». «Да какого чёрта?» – взорвался я.
Но к Лумпянскому я всё равно ее позвал – вернее, сделал так, чтобы Асю пригласил сам Лумпянский. Максим жил один, пару лет назад родители сняли ему огромную квартиру на последнем этаже новостройки. Вдобавок дом стоял на набережной, летом из окон были видны прогулочные катерки, зимой приятно было рассматривать заснеженные крыши парадного правого берега. Что и говорить, Лумпянскому несказанно повезло, и он великодушно делился удачей с нами, собирая огромную, не меньше двадцати человек за раз, театральную компанию по поводу и без.
Я пришел к Лумпянскому в обед – он и Чигирев уже сидели на кухне, у каждого в руке по банке пива. Лумпянский курил и стряхивал пепел в смешное блюдечко с нарисованным грибом-боровичком – наверное, мама подарила. Он был по пояс голый, на груди красовались розоватые выпуклые шрамы. «Что такое с тобой, Лумпянский?» – спросил я, когда он в первый раз снял майку при мне; мы загорали на дамбе – полезть купаться в вонючее водохранилище так никто и не решился. «А, – отмахнулся Лумпянский. – Операция на сердце, это сто лет назад уже».
Колонки играли смешную регги-песню:
Я посылаю всё нахер, И первым делом я шлю нахер тебя, Именно тебя! Именно тебя-я-я! И никого другого… – Скажи, Лумпянский, – заговорил я, доставая из холодильника третье пиво. – Что у тебя теперь с Юлей? Вы встречаетесь?
– Угу, – подтвердил он. – Встречаемся… или нет. Когда кино смотрим – встречаемся. А потом – пес его знает, когда как.
С пяти часов стали подтягиваться наши – кто с подарком вроде книжки пьес или набора медиаторов (Лумпянский аж взвизгнул от радости), кто с дуэтом из бутылки и дешевой колбасной нарезки. Оттеснив худенькую Юлю, Кароли суетилась у стола: постелила скатерть, достала тарелки с салатами и бокалы, составила подаренные бутылки в центр, подливая себе красного полусладкого. В другой комнате погасили свет, подключили дискотечную гирлянду. «Когда проснемся, будет вечер, будут вы-ход-ны-е!», – еще толком не напившись, народ уже гудел и веселился. Кто-то разбил вазу, длинный художник Глеб кружил на руках маленькую Олечку Быканову, блаженная Сима, высокая девушка с носом-картошкой и в вечных этнических платьях из холщи, раздавала своих серафимок – малюсеньких куколок из ткани и бисера.
