Читаем без скачивания Чужая боль - Борис Изюмский

«Плутархи»

Доктор филологических наук Евгений Александрович Берсенин подошел к застекленному шкафу и, взяв с полки книгу в потемневшем кожаном переплете, стал задумчиво перелистывать ее. Сколько он помнит себя, эти шкафы стояли все так же — вытянувшись вдоль стен, молчаливые и мудрые.

Уходило время… Умерли жена и сын… Пришла известность ученого. А он продолжал жить среди своих книг — главной страсти и радости.

Он любил, сидя у стола, откинуть голову на высокую резную спинку кресла, прикрыть глаза и вспоминать об одной из любимиц в дальнем углу шкафа — уникуме в старинном переплете с металлическими застежками, пергаментном свитке, редком фолианте с экслибрисами знаменитостей. Лучшими минутами Берсенина были те, когда он брал в руки парижское издание Рабле, иллюстрированное Густавом Дорэ, или забавные фацеции Браччолини.

Вместе с профессором в доме жила старушка Анна Ивановна. Когда-то она нянчила сына Берсенина — Игоря. Трудно сказать, сколько ей было лет, но она была старше профессора. После смерти Игоря Анна Ивановна собиралась уехать к дочери в Ленинград, но что-то ей помешало, отъезд откладывался из года в год, пока она не осталась совсем: вести хозяйство Берсенина.

К Евгению Александровичу старуха относилась, словно к большому ребенку: заботливо и снисходительно, и была твердо убеждена, что без нее он не проживет и недели.

В полинявшем коричневом платье, старой кофте она появлялась то там, то здесь — хлопотливая, озабоченная, ворчливая.

У Анны Ивановны была своя слабость — старые вещи. Сколько новых вещей не дарил ей профессор, она или отсылала их дочке, или проявляла к ним полное равнодушие. Но зато с величайшим удовольствием рылась в своем сундуке. Особенно любила она зеленый плюшевый жакет с меховым воротником, подаренный ей покойным мужем-кочегаром. В этом жакете она вместе с ним ходила на воскресные прогулки и в гости.

Однажды, когда Анна Ивановна чистила на балконе свой жакет, к ней подошел Берсенин. Привычно прищурив карие глаза и проведя рукой по высокому белому лбу, он добродушно спросил:

— Ну зачем вам эта древность! Только моль разводить! Или приданое собираете!

Анна Ивановна не сразу ответила, только ожесточеннее стала щеткой водить по жакету. Закончив чистку, строго сказала:

— Для внучек храню, как подрастут…

…Где-то далеко, за тридевять земель, началась Отечественная война, завязались жестокие бои. А в большом, заставленном шкафами с книгами кабинете по-прежнему сидел ночами профессор, перелистывая Овидиевы «Метаморфозы», и свет настольной лампы ярким кругом ложился на потускневшие от времени, заостренные буквы заметок, сделанных когда-то рукой друга Пушкина — Вяземского.

Устоявшаяся жизнь в доме Берсенина резко нарушилась, когда фашисты подошли совсем близко к городу.

Университет эвакуировался, Евгений Александрович успел только положить в небольшой чемодан гипсовый бюстик Вольтера, свою последнюю книгу… У подъезда нетерпеливо вздрагивал грузовик.

— Может быть, вы все-таки поедете с нами! — снова спросил профессор Анну Ивановну.

— Куда мне, — горько ответила она и, быстро перекрестив Берсенина, пошла к буфету: — Бутерброды-то в дорогу возьмите.

Когда он уже садился в машину, Анна Ивановна крикнула, высунувшись в окно:

— Кашне забыли!

Но грузовик поспешно отъехал. Она осталась одна. Ходила потерянно по гулким, пустынным комнатам. Все, что делала раньше, стало теперь никому не нужным, и руки, не привыкшие к покою, тревожно притрагивались то к одной, то к другой вещи.

Она остановилась у книжного шкафа в кабинете. Вспомнила о единственной ссоре с Евгением Александровичем за все время, что была у него в доме. Как-то впопыхах она закрыла кастрюльку с молоком книгой в светло-сером переплете. Возвратившись из университета, Берсенин увидел на кастрюле книгу, приподнял ее. Лицо его покрылось бурыми пятнами, и впервые в жизни он закричал странно визгливым голосом:

— Молоко — Плутархом!!

Даже сейчас, вспоминая эту ссору, старуха сокрушенно вздохнула. Но тут же неожиданно решила: «Надо сберечь ему книги». Она даже скупо улыбнулась своим мыслям. Когда профессор возвратится, пусть увидит, что «Плутархи» целы. Обрадуется, как малое дитя. Он не посмеет больше не подпускать ее к книгам. Берсенин доверял ей все: деньги, вещи — все, кроме книг. Он не разрешал прикасаться к ним.

Анна Ивановна начала перетаскивать библиотеку в подвал. Это было нелегкое дело. Она часто останавливалась, чтобы перевести дыхание, дать отдых рукам. Но повеселела и приободрилась, когда закончила работу и все книги оказались в подвале. Там же Анна Ивановна спрятала свой заветный сундучок с вещами, обильно пересыпанными нафталином.

Ее почти не огорчило, когда она несколько дней спустя увидела, как фашист, угрожающе что-то лопоча, увязывал в салфетку столовое серебро, как другой, странно похожий на Игоря, с трудом тащил свернутый трубой ковер.

…В тот день, когда Красная Армия вошла в город, старуха начала перекосить библиотеку в кабинет. Бережно перетирала она каждую книгу и ставила на полку, бормоча что-то утешительное.

Берсенин возвратился домой в морозное зимнее утро. Как всегда, безукоризненно выбритым было удлиненное белое лицо. Только теперь слегка прищуренные глаза профессора глядели не рассеянно и самоуглубленно, как прежде, а внимательно всматривались во все, что его окружало.

Евгений Александрович снова стал ходить в университет читать лекции в полупустых нетопленых аудиториях. Он видел, как истосковались по лекциям студенты, и сейчас чувствовал к этим юношам и девушкам особенную, неведомую ему раньше теплоту. Ему была приятна их жадность к знаниям. Гордясь студентами, он делал вид, что не замечает, как одеревенелыми от холода пальцами стараются они записать каждое слово, как, мучительно морщась от боли, подтягивает ногу с протезом вон тот, совсем молодой, у окна…

Особенно огорчало профессора, что фашисты, отступая, сожгли библиотеку университета.

«Эти гунны разорили и моих студентов», — думал он ожесточенно.

Вечером, составляя список книг для самостоятельного чтения студентов, он вдруг резко перечеркнул написанное:

— Бессмыслица! Этих книг они сейчас в городе не найдут…

Нервно побарабанив пальцами по столу, озлобленно подумал опять: «Они разорили и моих студентов!».

А через город на родные пепелища возвращались из тыла домой люди — в одиночку и семьями, со скудным скарбом и совсем налегке.

Как-то в профессорский дом зашла под вечер женщина, попросила у Анны Ивановны разрешения переночевать. Старушка помялась было, но потом повела женщину в свою комнатку, стала угощать чаем с пышками, расспрашивать. Дверь в кабинет Евгения Александровича была приоткрыта, и он слышал разговор женщин. Молодой тихий голос рассказывал:

— О муже с начала войны вестей нет… А сыночек мой, Максимка… — голос задрожал и стал еще тише, — в дороге осколком от бомбы… Дом наш при мне сгорел, когда уходили с армией из города. А все-таки тянет в родные места, покоя найти не могу…

— А идти-то тебе далеко, милая! — участливо спрашивала Анна Ивановна.

— Теперь недалеко, дней за двенадцать дойду.

— Да болезная ж ты моя, да куда ж ты в стужу такую, в пальтеце легоньком рваном! — жалостливо запричитала старуха.

Ей ответил печальный голос:

— Ничего… бабуся, доберусь… Может, маму разыщу…

Утром профессор направился в комнату Анны Ивановны предупредить, что возвратится часам к шести вечера. Он уже немного приоткрыл дверь, но остановился на пороге в нерешительности. Гостья прощалась с Анной Ивановной. На молодой женщине был знакомый плюшевый зеленый жакет с меховым воротником. Обняв за плечи старуху, женщина, всхлипывая, говорила:

— Отогрели вы меня… сердцем отогрели… Спасибо вам.

Профессор, бесшумно прикрыв дверь, стал задумчиво спускаться по лестнице.

…Через несколько дней Анна Ивановна, возвращаясь домой от знакомой, удивленно остановилась у своего парадного. Между несколькими подводами суетились какие-то девушки в стеганках.

— Длинный ящик сюда! — весело командовала одна из них, взобравшись на подводу.

— Девочки, веревки давайте! — хозяйски распоряжалась другая, маленькая, краснощекая, в ушанке.

Анна Ивановна вошла в дом. В кабинете профессора ее поразили пустые открытые шкафы, оголенные полки. Только один небольшой шкаф, к которому Евгений Александрович чаще всего подходил во время работы, остался нетронутым.

Берсенин, стоя у окна, сосредоточенно старался вдеть запонку в манжету.

— Да что ж это делается! — кинулась к нему Анна Ивановна. — Плутархи-то наши… Как же мы без них теперь!