И мы втроем побежали вприпрыжку к самому глубокому месту в бассейне, петляя между кучками детей. Солнце палило нещадно, выпаривая из воды хлор. А мы сгрудились в тени пятиметровой платформы и дрожали в ожидании нашей очереди.
– Я прыгну первой, – прошептала Морин. – Покажу тебе, что это безопасно. Хорошо, Хизер?
Я кивнула. Наверное, я уже поняла, что не смогу подняться на вышку по лестнице. Мы с Брендой замерли, наблюдая за тем, как попа Морин взмыла к небу и как потом, когда подошла ее очередь, подруга с вызывающим воплем сбежала с края трамплина. Она пролетела мимо нас, как пушечное ядро – с широко раскрытыми глазами и зажав нос. Бренда стиснула мое запястье и отпустила лишь тогда, когда Морин вынырнула на поверхность с победоносной ухмылкой и большими пальцами, поднятыми вверх.
– Если хочешь, я прыгну следующей, – предложила Бренда, взглянув на меня. И застыла с отвисшей губой, словно до нее дошло, какую ужасную ошибку она совершила.
Такое же лицо было у Бренды сейчас.
«Морин, Морин! Кто же были те мужчины? Они знают, что ты прыгнула с вышки ради меня? Чтобы мне не пришлось это сделать?»
– Ты в порядке? – спросила я Бренду.
Она безмолвно кивнула и опустилась наземь рядом со мной, возле самой лужицы рвоты. Сорвала травинку и начала ее теребить.
– У нас будут теперь неприятности? – спросила Джуни. – Я сожалею, что открыла ту дверь.
– Мы должны это забыть, – тяжело выговорила Бренда, проигнорировав Джуни; ее глаза показались мне такими же глубокими и безнадежными, как карьеры. – Мы не должны были этого видеть.
– Так что же вы видели? – заныла Джуни.
– Ничего, – не сводя с меня глаз, отрезала Бренда. – Там было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть.
Она протянула мне руку. Я сжала ее – холодную и дрожащую.
– Поклянись, – произнесла Бренда, и ее голос проскрежетал, как шлифовальная машина. – Поклянись, что там было настолько темно, что мы ничего не увидели.
Но меня не нужно было призывать к молчанию. Мозг уже старался затереть воспоминание. И перед глазами возникали лишь обрывочные фрагменты, которые я пыталась осмыслить. «Отпусти ситуацию. Ты не должна это помнить».
Бренда приняла мое молчание за сомнение.
– Поклянись, что там было слишком темно, – призвала она снова. – Ради репутации Морин.
Вот что имело значение. Не только ужас того, что мы увидели. Но и то, чем это могло обернуться для нашей подруги, узнай об этом другие. Мне сразу представилось, как перед нами стоит отец Адольф и грустно улыбается из-за того, что ему вообще пришлось такое говорить: хорошая репутация ценней дорогого парфюма.
Я пожала руку Бренды и откашлялась – во рту першило после рвоты.
– Клянусь.
Воспоминания из детства вновь нахлынули на меня: мы с Брендой и Морин в городском бассейне – три мушкетерки против всего мира. Такого больше не было. Во время нашего рукопожатия часть Бренды для меня закрылась, как и часть меня для нее. Наши лодки покинули знакомые гавани, обреченные в них не вернуться.
***
В первый раз Бет подумала, что тронется рассудком.
Во второй она онемела.
За бесконечные часы, минувшие с момента ее похищения, Бет постоянно возвращалась туда.
В пустоту. Небытие в данном месте в данное мгновение.
Бет не была девственницей. Ее первым – и единственным – парнем был Марк. Он тоже лишился невинности с ней. Марк хотел дождаться их свадьбы, но брак не входил в ее планы на будущее. Когда Бет убедила парня, что никогда не выйдет замуж – ни за него, ни за кого-то другого, – Марк, наконец, согласился на секс. В первый раз было сухо, больно, неуклюже. Но со временем они изучили свои тела и их реакцию. И секс стал единственной вещью, которой Бет ждала от встреч с Марком. Теперь она жалела о том, что так и не набралась мужества порвать с ним. Он это заслужил.
Только сейчас лучше было не думать о Марке, иначе ее разум уплыл бы, как бугристый розовый шарик. И Бет старалась думать о колледже. Она хорошо училась в школе, добилась отличных результатов в спортивных дисциплинах. Ей предложили стипендию сразу в нескольких колледжах штата, а также в Беркли. Родители говорили, что с ее стороны было бы грешно распорядиться Божьими дарами иначе, чем выбрать карьеру юриста или врача. Иными словами, любую другую профессию, не гарантировавшую престиж и хороший доход.
А Бет обожала детей; ей нравились их испачканные мордашки, забавное хихиканье и тот совершенный, драгоценный свет, который они несли в этот мир. Бет хотела стать учительницей – тем человеком, на которого они могли положиться, невзирая ни на что, тем человеком, который мог разглядеть в них уникальные способности, будь то умение бегло читать, остроумно шутить или рисовать индеек, закрашивая контуры приложенной к холсту пятерни цветными мелками. Разве было более высокое призвание, чем учить детей?
Какой-то булькающий шум встревожил комнату.
Бет поняла – этот звук испустила она.
Он вошел в комнату пару минут назад и сейчас стоял над ней, расстегивая ремень.
Вырвавшийся у девушки звук заставил его остановиться.
– Что такое? – спросил он.
Бет посмотрела на него – на этого человека, которого она знала, но, как выяснилось, не знала. Который рискнул всем в этом мире, чтобы похитить другого человека и забавляться с ним, когда ему заблагорассудится. Этот неудачник считал биологический акт настолько важным, что готов был отправиться в тюрьму, лишь бы испытать такое же облегчение, какое мог доставить себе и сам, с помощью собственной руки.
Бет снова издала странный звук, но на этот раз это был смешок.
Смешок превратился в хохот.
И, дав смеху волю, Бет уже была не в силах остановиться. Он мог убить ее за это. Бет это понимала. Плевать. Он заточил ее в темницу. И исход был непредсказуем.
– Что? – переспросил он опять. Его лицо скривилось.
Глядя на него, Бет осознала: он мог выбрать любую женщину, по крайней мере в Сент-Клауде. И одно это заставило ее расхохотаться еще громче; к истеричному смеху примешались всхлипы. Неужели он вообще не знал, что такое настоящая, правильная любовь? Неужели ему никто не говорил, что унизительное, животное соитие было дорогой в никуда, а не конечным пунктом назначения? Что вся радость, волшебство, весь смысл физической близости состоял в том, чтобы полностью утратить бдительность, всецело забыться с другим человеком? И именно ощущение слияния и незащищенности порождало то, что, в сущности, являлось пренебрежением всем остальным, то, к чему стоило стремиться? Он украл «Мазерати», чтобы добраться до его брелока. Да он был клиническим идиотом! Королем тупиц и дебилов.
Бет захохотала-заплакала еще сильней.
– Глупая сука, – раздраженно пробормотал он, засовывая ремень обратно в шлицы. Тусклый свет превратил его глаза в темные впадины, но затрясшиеся руки рассказали обо всем. – В следующий раз ты не будешь смеяться. Поверь мне, – пообещал он хриплым голосом.
И вышел из комнаты.
Бет услышала скрип, с которым проворачивался ключ в замке.
И начала составлять план.
Ей расхотелось возвращаться в Пустоту.
Теперь, когда Бет вспомнила, кто она такая.
Глава 12
Я проснулась, ощущая головную боль и грусть. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сонное опьянение прошло, и я вспомнила, что было накануне. Мне не хотелось думать о Морин и о том, чем она занималась. Это было не мое дело. «Захочет – расскажет сама», – наказала себе я. В любом случае мы с Брендой приняли правильное решение: выбросить все это из головы.
Но события минувшей ночи не желали стираться из памяти, они словно залипли в ней. И вместо того, чтобы вылезти из постели, я вытащила из-под матраса свою записную книжку. Она отвлекала меня от вещей и похуже того, что я подсмотрела в чужом подвале. Она служила мне дневником, которому я поверяла свои мечты, рассказывала, из-за чего разозлилась и кого считала симпатичным. А еще я записывала в ней песни, слова, приходившие мне в голову под музыкальные ритмы. Только в этот раз я не почувствовала ни желания описывать что-то, ни капли творческого вдохновения. И опять засунула блокнот под матрас.
