напишут мне плохие отзывы, что не сделал свою работу, как надо.
Я поднимаю голову, наконец, встречаясь лицом к лицу с человеком, который отныне стал моим мужем, и понимаю, что не зря боялась этого раньше. Хотя Тимур ведет себя исключительно вежливо, перебрасываясь словами с фотографом, когда он смотрит на меня, я явственно ощущаю исходящую от него неприязнь. Его глаза выдают презрение, как и кривящийся в ухмылке рот. Один только фотограф ничего не замечает и мучает нас еще полчаса, ведя за собой по всей территории и указывая, как вставать или садиться.
– Ну, вот и отмучались, – шутит он, закончив экзекуцию. – Напиши мне свой номер, брат, я скину тебе несколько фото уже сегодня.
– Не нужно, мы никуда не спешим, – отвергает его предложение Тимур. – Пришлешь все вместе, когда закончишь с обработкой.
– Тогда я пойду. Счастливой вам совместной жизни! – прощается тот, оставляя нас одних на причале.
До ресторана идти метров тридцать. Мы с Тимуром наедине и я еще больше начинаю нервничать. Однако, он ничего не предпринимает и даже не комментирует мое платье, хотя я этого боялась.
– Иди внутрь, – раздается бесстрастный приказ и с огромным облегчением, я направляюсь обратно к гостям.
Уж лучше терпеть их общество и бесконечный гул разговоров, чем напряженное молчание рядом с Булатовым. Надеюсь только, ночью он будет испытывать такую же неприязнь, потому что малейшая мысль о близости рождает в моей груди панику.
* * *
Недосып последних дней сказывается на мне, потому что вечером, по дороге в дом отца Тимура, где мы будем жить, пока не уедем в Москву, мне едва удается держать глаза открытыми. Я все же дремлю последние двадцать минут пути, просыпаясь только, когда кортеж из трех автомобилей подъезжает к воротам большого особняка. К счастью, тетя Тимура, едущая со мной, села спереди, рядом с водителем, и не заметила моего сонного состояния.
Оказавшись в доме, мы с тетей Асмой, имя которой я все же узнала, и тремя ее дочерьми идем сразу на кухню. Мне не разрешают пока переодеться, потому что мы ждем гостей, которые не смогли приехать днем. Обернувшись полотенцем, чтобы не запачкать платье, я нехотя ужинаю, так как аппетита совершенно нет, и следующие три часа провожу так же, как и днем – принимая гостей.
Все расходятся только к одиннадцати ночи. Перед своим отъездом, тетя Асма провожает меня в спальню Тимура, куда уже принесли мои чемоданы, и оставляет одну. Я хочу как можно скорее переодеться, так как не желаю делать это при нем, но возникает заминка с корсетом платья. Один из крючков застрял и как я не изгибаюсь – не могу до него дотянуться. Трачу на это не меньше десяти минут и уже тихо паникую, что меня застанут в таком виде, как самое худшее опасение оправдывается – дверь в спальню отворяется и на пороге возвышается Тимур.
– Я одеваюсь, выйди! – подтягивая платье к груди, требую я, но окинув меня коротким взглядом, он входит и закрывает за собой дверь.
Сердце в груди готово выпрыгнуть – так сильно оно бьется. Наблюдаю за ним, затаив дыхание, и, когда он берет нож для фруктов из красиво сервированного блюда на тумбочке и направляется ко мне, замираю от необъяснимого страха.
– Зачем тебе нож? – чувствуя себя дурой, но все еще не веря в угрозу, спрашиваю я.
Он ничего не отвечает, а просто берет меня за предплечье и поворачивает к себе спиной, после чего я чувствую прикосновение ножа сквозь ткань платья и громко кричу от ужаса. Пытаюсь прикрыться руками, вырваться из его сильной хватки и все ожидаю боли, но она не наступает, хотя я ясно слышу, как орудует нож, распарывая ткань.
Лишь несколько секунд спустя осознаю, что меня не убивают. Тимур режет платье! Причем режет так ожесточенно, что оно сваливается с меня кусочек за кусочком, оставляя только в застрявшем корсете и остатках юбки.
«Да он просто псих!»
Я стою ни жива, ни мертва, объятая диким страхом и, ожидая, что он в своем неадекватном состоянии вот-вот заденет ножом и меня вместе с тканью, а рот даже не открывается. Ни для мольбы, ни для крика. Инстинкт самосохранения кричит не двигаться, не провоцировать его еще больше. Только когда рука Булатова разжимается, отпуская меня, а сам он отходит в сторону, я, кажется, начинаю дышать.
– Если в твоем гардеробе имеются еще какие-то вещи Миры – избавься от них, – тяжело дыша, приказывает он. – Это было первое и последнее предупреждение.
Мужчина выходит из комнаты, а я кулем падаю на пол, чувствуя, как дрожат руки и ноги от пережитого всплеска адреналина. Грудь сжимают рыдания и я никак не препятствую надвигающейся истерике, потому что держать себя в руках при таких обстоятельствах невозможно.
Я вышла замуж за сумасшедшего и неизвестно, что он может со мной сделать в порыве гнева! Никогда в жизни мне не было так страшно.
«Мамочка, пожалуйста, забери меня отсюда!»
* * *
Злость из-за идиотского платья испаряется в тот же момент, когда я вижу бледное от страха лицо Лейлы.
Н-да, переборщил.
Не удивлюсь, если она посчитает меня неуравновешенным психом или обдолбышем. Я и сам от себя в шоке, ведь не планировал так расходиться. Однако, дело уже сделано и я решаю свалить подальше, потому что она, вдруг, оказывается практически голой и стоит ей прийти в себя, как начнется истерика по этому поводу. Ни капли не сомневаюсь в том, что Лейла из того типа женщин, которые стесняются показать лишний сантиметр кожи, а сексом занимаются в темноте и под одеялком.
Ничего не скажешь, повезло с женой!
Скинув пиджак и жилет с галстуком, подворачиваю рукава рубашки и выхожу на лоджию. Как бывший спортсмен, курением я не балуюсь. Алкоголя в доме тоже нет. Зато есть боксерская груша. По которой и принимаюсь бить, выплескивая всю накопившуюся ярость.
– Злишься, значит, – звучит за спиной неодобрительный голос отца.
– Не удержался, – усмехаюсь я, ожидая порцию нравоучений.
Однако, их не следует. Папа встает рядом со мной, обколачиваясь на перила. Мы молчим несколько минут, смотря в ночь, прежде
