Читаем без скачивания Утонченный мертвец (Exquisite Corpse) - Роберт Ирвин

– Какая хорошая машина!

– Я так рад, что у нас появилась возможность увидеться снова.

Вся безбрежная пустота пампасов струилась в плавно-тягучей и медленной речи Хорхе. Заботясь о шляпе Кэролайн (чтобы ее не сдуло ветром), он ехал медленно – так медленно, что нас обогнал даже конный катафалк. На Нью-Бонд-стрит было столько машин, что нам пришлось припарковаться за полквартала до галереи. Дальше мы пошли пешком. Как оказалось, мы шли сразу следом за трио Ситуеллов**, и фотокамеры светской хроники «Movietone» на миг оторвались от них, чтобы заснять нас на фоне входа в галерею. Уже в дверях Кэролайн вдруг застеснялась и растерянно обернулась ко мне, как бы ища поддержки. Я взял ее за руку, и мы кое-как протолкались внутрь.

Когда мы вошли, Герберт Рид как раз начал свое представление Андре Бретона. Привлекая внимание, он забрался с ногами на достаточно пружинистый диванчик и говорил, едва удерживая равновесие:

– Не судите это движение чересчур доброжелательно. Это не очередная приятная шутка для развлечения публики. Это вызов и бунт – это отчаянный акт проницательных людей, которые хорошо понимают, что цивилизация прогнила до основания, и поэтому даже и не собираются спасать ее пошатнувшуюся репутацию…

* «Цветы зла», сборник стихотворений Шарля Бодлера.

** Ситуеллы – Эдит, Осберт и Сэчеверелл – два брата и сестра из древнего английского аристократического рода. Все трое были достаточно известными поэтами, литераторами, критиками или историками искусства.

В зале было не протолкнуться. Было жарко и душно, и собравшиеся с вожделением поглядывали на столики с напитками за спиной у Рида, и ему приходилось кричать, чтобы заглушить гул разговоров. Кэролайн была напряжена и взволнована, и, наверное, немного нервничала, и в то же время в ней ощущалась спокойная уверенность, потому что, мне кажется, она сознавала, что знает о сюрреализме гораздо больше и разбирается в нем много лучше, чем большинство из присутствующих. К тому же, ее наряд обращал на себя внимание и вообще смотрелся эффектно, а как сказал Эмерсон, «ощущение себя идеально одетым дает чувство внутреннего спокойствия, которое не в силах дать ни одна религия». Она улыбалась. В то время она улыбалась почти всегда. А мне хотелось просто стоять рядом с ней и заряжаться ее чистой радостью.

Мы развлекались, выглядывая в толпе знакомые лица. Андре Бретон и Нед Шиллинге стояли друг против друга, наподобие геральдических львов, и обменивались натянутыми любезностями. Оливер беседовал с баронессой д’Эрлангер и лордом Бернерсом. Маккеллар в ковбойском наряде что-то с жаром втолковывал Константу Ламберту. Позднее он рассказал мне, что он предлагал Ламберту объединить творческие усилия и сделать оперу про ковбоев. Маккеллар собирался назвать ее «Рио-Гранде». Совсем рядом с нами стояли Генри Мур с Сальвадором Дали, и со стороны было очень похоже, что последний наставительно поучал первого, как правильно помадить воском усы.

Хотя этот закрытый просмотр был незапланированным событием художественного сезона, в тот день в галерее собрался le tout Londres et Paris* – художники, поэты, патроны и критики. Картины и скульптуры служили формальным предлогом для сбора, однако на самом деле это была выставка женщин. Я понял это, благодаря Кэролайн. Она регулярно читала журналы мод и была настоящим экспертом в данном вопросе. Она шептала мне на ухо названия модельных домов, чьи изделия были представлены в полном объеме – Мэнбоше, Штейбель, Скьяпарелли. Меня восхищало это ликующее торжество таинственного Духа Моды. Женщины в галерее, движимые инстинктом и желанием показаться во всей красе, сбились в тесную стаю – бесконтрольную, не подчиненную никакой дисциплине, но все-таки стаю. Отдельные детали слегка выделялись из общей массы – чуть более глубокий вырез, оригинальный фасон шляпной булавки, почти незаметная сборка по краю подола, более темный тон доминирующих цветов – незначительные изменения, робкие эксперименты, которые рождаются из стремления выделиться из всех, и, в конечном итоге, определяют общее направление всей стаи.

Я прошелся по залам и нашел свои собственные работы. Мой «Букинистический магазинчик № 1» висел между картинами Макса Эрнста и Андре Массона. Мои экспериментальные гравюры, иллюстрации к «Исповеди англичанина, любителя опиума» лежали в стеклянной витрине вместе с иллюстрациями Тенниела к «Алисе в стране чудес» и дизайном обложки для «Минотавра» работы Пикассо.

Как только Рид завершил свою речь, гости рванулись к напиткам. Мы взяли себе по бокалу, и Кэролайн сказала, что хочет как следует рассмотреть «Букинистический магазинчик № 1», поэтому я оставил ее одну, а сам пошел смотреть выставку. Феликс тоже разглядывала экспонаты – бродила по залам, тыкала пальцем в картины, не пропуская ни одной, и объявляла громким свистящим шепотом: «Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо на палочке!» Леди Уинборн пожаловалась кому-то из устроителей, и уже через пару минут Феликс вывели из галереи.

* Весь Лондон и Париж (фр.)

Потом меня отловил Маккеллар и сообщил, потрясая увесистой стопкой бумажных листов, что взял на себя организацию Недовой оргии. Он сейчас составлял список участников. Не желаем ли мы с Кэролайн подписаться на это дело? Всего надо набрать человек тридцать-сорок. Я сказал, что мы с Кэролайн не желаем, но посоветовал обратиться к Эдит Ситуелл, которая наверняка согласится участвовать в таком замечательном мероприятии, и Маккеллар устремился на поиски Эдит.

Мое собственное отношения к работам, представленным на выставке, было не столько радикальным, как у Феликс, но в конечном итоге я пришел к более-менее сходному выводу. Беда в том, что британские сюрреалисты были какими-то чересчур пресными и анемичными, что вкупе с ребяческой одержимостью цирками и морским побережьем и отчаянным стремлением никого не обидеть и всем понравиться давало картину безрадостную и блеклую. В тот день в галерее собрался весь цвет интеллектуальной элиты Мейфэра. Меня окружали люди, чьи рты полнились дешевым вином и всевозможными «измами»: импрессионизмом, постимпрессианизмом, неоромантизмом, дадаизмом, фашизмом, анархизмом, коммунизмом, фрейдизмом. Сюрреализм был просто еще одним «измом», одним из многих и в одном с ними ряду. Я слышал самые разные мнения: кто-то громко возмущался, а кто-то высказывался в том смысле, что все это он уже видел, и ничего нового ему не открылось. Предполагалось, что сюрреализм -это революционный подход к восприятию, но все разговоры сводились к пустой болтовне за фуршетом о мало чем примечательных образцах фантастического искусства. Но я-то знал, что сюрреализм – это вовсе не «изм», и что он никаким боком не связан с неоромантическими идеями фантастического искусства. Сюрреализм – это наука о высшей реальности, посвященная обнаружению чудесного в любых проявлениях повседневности.

Я стоял, пил вино и лихорадочно думал, а потом принял решение. Моя работа не должна находиться посреди этого непробиваемого идиотизма от Штейбеля-Скьяпарелли. Я нашел свободный стул и подтащил его к «Букинистическому магазинчику № 1». Потом, взгромоздившись на стул, снял со стены мою картину. Мезанс с Пенроузом прибежали меня отговаривать.

– Каспар, что на тебя вдруг нашло? Так нельзя!

– Но мне нужно.

– У тебя контракт с галереей, – заметил Пенроуз. Я рассмеялся:

– Какие контракты при сюрреалистической революции?! Тут вступил Мезанс:

– Не слишком ли ты, Каспар, самоуверен? Или ты думаешь, что твоя картина слишком хороша, чтобы висеть рядом с Пикассо, Нэшем и Дали? Ты ведешь себя, как ребенок.

Кэролайн, которая беседовала с какими-то людьми, мне незнакомыми, подошла узнать, что происходит. Я обвел взглядом пьяную толпу.

– А это, по-вашему, взрослые? Тогда я лучше не буду взрослеть.

Мезанс улыбнулся и пожал плечами. Теперь, уже задним числом, когда я вспоминаю об этом противостоянии, мне кажется, что он был не так недоволен моим выступлением, как хотел показать. Я так думаю, ему не нравилось, что закрытый просмотр проходит как-то уж слишком гладко. Ему хотелось скандала – причем, чем скандальнее, тем лучше.

Я уже собирался выступить с обличительной речью в адрес так называемых интеллектуалов с Мейфэра, но тут вмешалась Кэролайн.

– Повесь картину на место, Каспар. Ты себя ставишь в глупое положение.

И, прежде чем я успел выдать достойный ответ на тему «художник должен быть честен перед собой», она взяла меня под руку и горячо зашептала мне в ухо:

– Я хочу, чтобы твоя работа была украшением выставки. Сделай это для меня, Каспар. Сделай, как я прошу, моя радость.

Сразу же позабыв о достоинстве и чести художника, я повесил картину на место.

Кэролайн взяла меня за руку:

– А теперь я тебя познакомлю с очень приятными, милыми людьми. Мы с ними так замечательно поговорили.

«Приятными, милыми людьми» оказались, ни много ни мало, Поль и Нюш Элюары и Гала Дали. Поль Элюар, серьезный мужчина кроткого вида, подал мне руку для рукопожатия. Его рука заметно дрожала, и моя, кстати, тоже, так что наше с ним рукопожатие было похоже на мимолетное переплетение нервных водорослей в глубине моря.