Одна деталь особенно его поразила. Он остановился у газетного развала, чтобы купить утренний номер “Демократического вестника” со своей статьей, и вдруг среди пачек газет разглядел детский трупик. Протер глаза, не померещилось ли? Нет, действительно голый трупик, пухлые ножки неестественно вывернуты, ко лбу прилипла белая прядка и глазки прикрыты потемневшими веками.
— Это что такое?! — спросил Спиридонов, ткнув пальцем, еле ворочая языком от ужаса. Продавец, молоденький мужчина с одухотворенным лицом педика, поспешно прикрыл трупик картонной коробкой.
— Извините, господин, перевозка где-то запропастилась.
Не взяв сдачу и еле доплетясь до ближайшей скамейки, Спиридонов жадно закурил. Рядом расположилась тощая, пожилая дама в нарядном летнем платье с одним полуоторванным рукавом. Не успел он отдышаться, как дама завела с ним разговор.
— Простите великодушно, юноша, — похоже, в Федулинске было принято любой разговор начинать с извинений.
— Не сочтите за хамство, не выбрасывайте, пожалуйста, чинарик.
— Вы хотите курить?
— Честно говоря, очень хочу. Поиздержалась, знаете ли, а до пенсии еще одиннадцать дней. Да ее и не платят седьмой месяц.
Спиридонов охотно угостил ее сигаретой. Пораженная его щедростью, дама залепетала слова благодарности, он ее прервал довольно грубо.
— Ладно, ладно, чего там... Скажите лучше, вы местная?
— Даже не сомневайтесь. Мы все тут местные. У нас приезжих не бывает, — рискуя обжечься, дама обгородила сигарету ладошками, чтобы не упустить ни капли дыма.
— Как же не бывает? Я сам только полчаса назад приехал.
Дама ответила ему взглядом, в котором он различил то же самое болезненно-просветленное, пустоватое выражение, как у алкаша и у девушки, догнавшей его с чеком.
— Полчаса, господин, где они? Фьить — и нету. Теперь вы наш земляк, коренной федулинец. По-другому не бывает. По-другому нельзя.
Сумасшедшая, догадался Спиридонов. Они все тут немного чокнутые. Но как такое может быть? Первый холодок страха нежно коснулся его лопаток.
Он поинтересовался, как пройти на улицу Энгельса, где проживала Люся Ларина, чей адрес записал ему Осик на ресторанной салфетке. Дама подробно объяснила:
— Пойдете прямо до водонапорной башни, потом налево, по улице Хруничева, потом опять налево, до Центра реабилитации. Вы сразу его узнаете, такое красивое здание из красного кирпича. Дальше все время прямо и прямо, пока не упретесь в проезд Урицкого. Там Энгельса рядом, только она уже не Энгельса, а вторая Худяковская. Ее недавно переименовали. Все, как говорится, возвращается.
— Что за Центр реабилитации? — профессионально уточнил Спиридонов. — Больница, что ли?
Дама хитро улыбнулась.
— Сами увидите. Вы сегодня туда обязательно попадете.
— Вы полагаете?
— Тут и полагать нечего. По-другому не бывает.
Стараясь не оглядываться на газетный развал, Спиридонов бодро зашагал в указанном направлении. За минувшее десятилетие, пока Россия отвоевывала независимость у бывших союзных республик, а позже у собственных окраин, матерый журналист Спиридонов нагляделся всякого, вряд ли его мог напугать мертвый младенец. Смутило вопиющее противоречие нелепостей, обрушившихся со всех сторон. Нелепые разговоры, нелепая поза трупика, неадекватное поведение аборигенов — не мираж ли все это? Или хуже того, грозные симптомы умственного сбоя, расщепление сознания, профессионального заболевания независимых журналистов, многих из них преждевременно сведшего в могилу. Да что далеко ходить. Не далее как месяц назад Гордей Баклушев, начальник отдела информации в “Демократическом вестнике”, начинавший свою блистательную карьеру еще при Яковлеве, несгибаемый защитник прав человека, личный советник президента, вдруг явился на работу в одних трусах, с начисто выскобленным, как у кришнаита, черепом, с серебряным амулетом на груди, и объявил ошарашенной секретарше и сожительнице Лизе, что у него ночью было прозрение и что он создан для счастья, как птица для полета. Едва бедная секретарша набрала номер “скорой помощи”, как Гордей подскочил к раскрытому окну и с радостным воплем: “До встречи на Брайтон-бич, дорогая!” — выпрыгнул с десятого этажа.
Вот еще одна странность, которую мимоходом отметил Спиридонов: на улице не видно милиционеров, хотя при демократии их развелось как собак нерезаных, и умнейшие из нынешних идеологов рассматривали этот факт как бесспорный признак духовного оздоровления общества, о чем и Спиридонов не раз писал в своих статьях. Добродушный облик могучего мента с каучуковой дубинкой и автоматом стал как бы одним из символов всеобщего преуспеяния и свободы. Но за целый час блуждания по городу он не встретил ни одного. Как это понимать?
До улицы Энгельса-Худяковской он добрался без всяких приключений. Поднялся на третий этаж блочного дома и позвонил в дверь квартиры, обитой коричневым дермантином. Отворила, не спрося кто пришел, худенькая девушка с милой, заспанной мордашкой — и молча на него уставилась. Зная нравы провинциальной молодежи, Спиридонов строго спросил:
— Одна дома?
— Ага.
— Родители где?
— Ушли на прививку, а вы кто?
Спиридонов прошел в квартиру, отодвинув девушку локтем. Улыбнулся ей таинственно-призывной улыбкой, от которой московские балдели, как кошки от валерьянки.
— Принимай гостя, Люся. Из Москвы я, от Осика Вахрушина. Не забыла про такого?
— Ой! — девушка радостно всплеснула руками. — Да что вы говорите? Проходите же в комнату, чего мы тут стоим.
В горнице ему понравилось: чисто, уютно, много подушек и ковриков, добротная мебель шестидесятых годов. Девушка поспешно расстегнула халатик, но Спиридонов ее остановил:
— Погоди, Люся, не суетись. Я не за этим приехал.
— Не за этим? — девушка смутилась. — А за чем же?
Любуясь ее нежным, смышленым личиком, как у лисенка, Спиридонов рассказал, что он журналист и хочет написать статью про Федулинск. Люсю, по совету Осика, он выбрал в свои, говоря по-русски, гиды и чичеронне. План такой: прогулка по городу, осмотр достопримечательностей, затем обед в ресторане за его счет, а дальше видно будет.
Девушка слушала внимательно, головку склонила на бочок, но что-то ее беспокоило.
— Сперва ведь надо зарегистрироваться, Геннадий Викторович... Я позвоню, да? — и потянулась к телефону.
— Что значит зарегистрироваться? Куда ты собираешься звонить?
— В префектуру, куда же еще.
— Зачем?
Поглядела на него удивленно.
— Иначе нельзя... Накажут. Да и какая разница? Вас же все равно на станции сфотографировали.
Спиридонов задумался, машинально закурив. Несуразности накапливались, и ему это не нравилось. Мелькнула догадка, что на суверенном федулинском пространстве некая сила организовала свободную зону со своей системой управления и контроля, но как это возможно осуществить под самым носом у бдительной столицы? Люся замерла на стуле в позе смиренного ожидания.
— Говоришь, родители на прививку ушли? — спросил Спиридонов. — Что еще за прививка?
— Еженедельная профилактика, — девушка смотрела на него со все возрастающим недоумением. — Сегодня четверг, верно? Прививают возрастную группу от сорока до пятидесяти.
— Делают уколы?
— Иногда уколы, иногда собеседования с врачом. Извините, Геннадий Викторович, вы словно с луны свалились.
— И где это происходит? В больнице?
— Зачем в больнице? В пунктах оздоровления.
— Ты тоже туда ходишь?
— Позавчера была, — девушка с гордостью продемонстрировала ему руку, испещренную синими точками, как бывает у наркоманов.
Спиридонов почувствовал желание выпить.
— У тебя водка есть?
Люся метнулась на кухню и через минуту вернулась с початой бутылкой и двумя чашками. Глазенки возбужденно блестели.
Выпив вместе с девушкой, Спиридонов продолжил расспросы.
— Родители у тебя работают?
— Раньше работали, пока завод не закрыли.
— На что же вы живете?
— Как на что? Талоны же нам дают. А водки вообще сколько хочешь. Мы хорошо живем. Раньше плохо жили, когда Масюта правил, коммуняка проклятый. Чуть голодом всех не уморил. Правильно сделали, что его укокошили.
— А теперь кто у вас голова?
