Алексеевич и затравленно огляделся вокруг. Мерзкий пейзаж представился его взору: унылые дома новостроек, кучи строительного материала, поросшего прошлогодней полынью, тошнотворный запах от мусорного костра свалки. Он бы с радостью допустил мысль, что явился жертвой, что сплетен был вокруг него заговор преступных элементов, однако упоминание Панкова о разбитом стекле в гостиничном номере мешало этому — он четко вспомнил: полет его из окна сопровождался именно звоном разбитого стекла. Значит, корни таинственного ночного происшествия крылись там, в гостинице, и ни при чем тут преступные элементы. Но, с другой стороны, Сашка прав, другого-то выхода нет. И вздохнув, достал Виталий Алексеевич еще монету и опустил в автомат. Какое все же прелестное изобретение — телефон, подумалось ему, пока набирал номер. Может быть, для того и изобретен, чтобы люди могли разговаривать, не глядя в глаза друг другу, чтобы свободнее было врать. Ведь известно, что врать труднее под взглядом собеседника, особенно под взглядом начальства. Может, поэтому с изобретением радио, газет и телефона вранья в мире стало неизмеримо больше. Но это ничего, когда ложь во спасение, вранье во имя правды. И не надо нам никаких видео! Не надо! Пусть они там у себя изобретают и устанавливают, а нам не надо! Незачем нам заглядывать в глаза друг другу!
— Слушаю, — несколько раздраженно откликнулся Иван Семенович.
— Апание! — забыв про зубы, брякнул Виталий Алексеевич.
— Чего? Какое к черту упоение! Это ты, что ли, Виталий? Объявился! Ты у нас прямо как министр на службу являешься. Удостаиваешь нас, грешных, своим посещением!
— Нападение! — изловчился языком следователь. — Сегодня ночью подвергся преступному нападению злобствующих элементов по причине мести.
— Что ты там мелешь! Какое нападение! Давай быстро ко мне, разберемся.
Послышались в трубке короткие гудки, Виталий Алексеевич повертел ее с сожалением и повесил. На душе стало так муторно, как будто его заживо хоронили. Кое-как замаскировавшись, прикрыв позор воротником куртки, он задворками, глухими улицами прокрался к зданию прокуратуры, юркнул в подъезд, намереваясь как можно незаметнее проскользнуть мимо вахтера, однако узкий проход был перекрыт мощной женской фигурой, которую выталкивал вахтер Солодов, приговаривая:
— Пошла, пошла! Нечего тут...
— Пусти, жертва застоя! — визжала женщина. — Мне к прокурору, не имеешь права!
— Сказано тебе: не принимают! Иди!
Виталий Алексеевич приостановился, пережидая, взглянул на женщину внимательней и узнал известную в городе проститутку Ирэн Семечкину. Семечкина напирала на вахтера горделивым бюстом и кричала:
— Глядите, люди! Вот вам и демократия! Вот вам и гласность! Позапирались в кабинетах! тут взгляд ее упал на Виталия Алексеевича и выпуклые коричневые глаза еще больше расширились от изумления и удовольствия. — Ба-атюшки! Да никак это ты, начальник! Вот так так! И тебя расписали, ха-ха! Эк тебя, сердешного!
— Иди, иди, воительница! — энергичней уперся в нее руками Солодов, в то же время взглядывая с испугом и недоумением на следователя.
— Стерва! — прошипел Виталий Алексеевич и пробился в образовавшуюся щель между вахтером и Семечкиной. Шустро поднимаясь по лестнице, слышал он за спиной ликующие злорадные вопли:
— А поделом! А поделом.
Секретарша Люся, завидев его, всплеснула руками и сказала: «Ах!» Виталий Алексеевич жестом руки ее восклицание как бы приглушил — все, мол, в порядке и, наклонив голову, ринулся в кабинет прокурора.
— М-мда, — поджал губы Иван Семенович, — экую мумию, понимаешь, из тебя сотворили! Кто? Рассказывай!
Присел следователь на краешек стула, взглядом уперся в пухлую прокурорскую грудь, в которой терялся узкий черный галстучек, собрался с духом и начал:
— Вчера в двадцать три ноль-ноль я проходил по улице...
— Фу-фу-фу-фу! — замахал на него руками прокурор. — Дыши-то хоть в сторону! Это какой же гадости ты нализался! Фу, и вонь-то мерзкая!
Виталий Алексеевич, бия себя кулаками в грудь и убегая взглядом от прокурорских глаз, стал было уверять, что не пил, ни одной, мол, капли в рот не брал, а запах, дескать, оттого, что, будучи подвергнут нападению преступных элементов, очнулся сегодня на городской свалке, где, как известно, не амброзией пахнет. Так вот, дурной, мол, этот запах со свалки и перешел на него. А пить — избави боже! Ни-ни!
— Ты за кого, щенок, меня принимаешь! — громыхнул Иван Семенович по столу кулаком. — Я тридцать лет в прокуратуре, нешто не отличу запаха самогона? Что ты тут мне заливаешь, сказки рассказываешь! И это же надо, — он встал и заходил по кабинету, — работник прокуратуры! Страж законности! Который пример должен подавать рядовым гражданам! Пьет! И что пьет! Самого-он! Нет, комедия, ей-богу! — Иван Семенович нервно рассмеялся. — Самого-он! Может, это у тебя такой метод борьбы с самогоноварением, — он ехидно подбоченился и склонился, выставив левое ухо вперед, — а?
Виталий Алексеевич тупо кивнул.
— Ка-ак?! — взвился прокурор. — Он еще кивает! Ну вот что, Блохин, некогда мне тут с тобой. Имей в виду: если бы не чрезвычайной тонкости задание, которое я не могу никому другому доверить, полетел бы ты у меня! Это уж как пить дать! Ладно, на сей раз замнем, но помни, крепко помни!
Виталий Алексеевич сник, склонил повинную голову к столу, заерзал по нему подбородком: виноват, все учту, буду помнить. Иван Семенович, успокаиваясь, сел за стол, придвинул, ему чистый лист бумаги и ручку.
— Так, записывай: Чиж Всеволод Петрович, профессор, директор кардиологического центра, заведующий кафедрой Медицинского института. Записал? Так вот, поступил сигнал оттуда. Иван Семенович воздел указательный палец к потолку. — Толком ничего не известно. Может, взятки, может злоупотребление — разберешься. Задача твоя аккуратно, без малейшего шума все проверить. Самолично. Оперативной группы тебе не будет, все сам. Сечешь?
— Секу, Иван Семенович.
— Вот так. Через пару недель доложишь. Ладно, к себе не ходи, не маячь там фонарями-то. Презентую уж от моих щедрот, — прокурор из стола достал новенькую дерматиновую папку черного цвета, придвинул следователю. — Ступай уж, самогонщик! Ступай домой, наведи марафет на роже, и за дело. Будь здоров! Э-эх! — покачал он головой добродушно.
Виталий Алексеевич аккуратно вложил в папку первый, наполовину исписанный листок, захлопнул, взял под мышку и с видом нашкодившего отличника на цыпочках вышел из кабинета.
* * *
Председатель горисполкома
