В один из первых дней Керенскому в умывальнике кто-то сунул в карман листок, на котором была нарисована таблица — алфавит, разбитый на шесть пронумерованных рядов. Способ был очень прост: сначала выстукивался номер ряда, потом номер буквы. При определенном навыке это позволяло общаться почти в темпе разговорной речи. Скорость замедлялась только в том случае, если собеседники находились не в соседних камерах, поскольку это заставляло пользоваться услугами посредников.
В эти же дни в «Крестах» сидел эсер В. М. Зензинов. В бытность Керенского премьером Зензинов станет одним из самых близких его соратников и не покинет его даже в эмиграции, когда все другие отвернутся от былого кумира. Пока они не были даже знакомы, но это не мешает нам обратиться к воспоминаниям Зензинова для реконструкции некоторых деталей тюремного быта.
О тюремных «разговорах» Зензинов рассказывает так: «Передача стука через стены дело очень своеобразное, случайное и капризное. Многое зависит не только от того, в какое место стены стучишь, но и чем стучишь — карандашом, железной ложкой или пальцем. Случается, что иногда найдешь такое место в стене, что можно перестукиваться и легко разговаривать с человеком, сидящим через один и даже два этажа, стуча даже согнутым пальцем. Конечно, для такого разговора нужно огромное терпение и много свободного времени. И большая осторожность, потому что надзиратели строго следят за перестукиванием, подсматривают и подслушивают, а потом наказывают — лишением книг, свиданий… Но арестанты всегда, в конце концов, перехитрят своих тюремщиков. Что же касается свободного времени, то разве не все наше время в тюрьме свободно?»[60]
После первого же общения с соседями Керенский узнал, что как раз над ним, этажом выше, находится камера его родственника и старого знакомого Сергея Васильева. После этого он начал ощущать себя в тюрьме даже комфортно. Позже он писал об этом: «Как это ни покажется странным, но я почти наслаждался своим одиночным заключением, которое предоставляло время для размышлений, для анализа прожитой жизни, для чтения книг сколько душе угодно. Дополнительное удовольствие доставляло общение и обмен новостями с Сергеем Васильевым при помощи тюремного кода».[61]
Особого страха перед будущим он не испытывал. Как юрист, он понимал, что найденных у него при обыске улик явно недостаточно для серьезного приговора. Керенский был не испуган, а скорее заинтригован. Во время ареста жандармский ротмистр показал ему фотографию некой молодой женщины и спросил, как часто она бывала у него дома. Похоже, это интересовало жандармов гораздо больше, чем найденные в квартире листовки. Ни Керенский, ни кто другой из его домашних фотографию не опознал.
Подоплека этого дела станет известна только через двенадцать лет, когда революция откроет полицейские архивы. Оказывается, Керенский был арестован на основании сведений о том, что у него на квартире видели известную эсеровскую террористку Серафиму Клитчоглу, незадолго до этого бежавшую из архангельской ссылки.[62] Именно ее фотографию и показывал Керенскому арестовавший его жандарм. Интересно, что Серафима Клитчоглу была схвачена на следующий день после ареста Керенского. После этого пребывание его в тюрьме становилось абсолютно бессмысленным, о нем попросту забыли, чего он, разумеется, не мог знать.
Прошло две недели. За это время никто Керенским не интересовался, и на допросы его не вызывали. По закону в течение двухнедельного срока арестованному должно было быть предъявлено обвинение. Но установленное время прошло, а Керенского по-прежнему никто не тревожил. Тогда он обратился к помощнику окружного прокурора с письмом, предупредив о том, что при отсутствии ответа начнет голодовку.
О том, что такое голодовка, Керенский имел самое приблизительное представление. Знай он, чем это обернется в реальности, он бы десять раз подумал. Процитируем еще один фрагмент из воспоминаний Зензинова: «Тюремная голодовка — дело совершенно особенное. Чтобы его понять, необходимо через это пройти на собственном опыте. Вы голодаете, но обед вам в камеру все равно приносят. Вы просите взять еду обратно. В этом вам категорически отказывают. Но, Боже мой, как вкусно пахнет еда и как раздражает вас этот запах, когда вы чувствуете волчий аппетит, а еда, до которой вы ни за какие блага мира не дотронетесь, стоит тут же, у вас на столе. А какой чудесный запах идет от черного ржаного арестантского хлеба, который кажется таким аппетитным!»[63]
Едва ли не каждый заключенный «Крестов» угрожал своим тюремщикам голодовкой, но немногие были способны ее выдержать. По этой причине тюремное начальство относилось к подобным угрозам скептически и не спешило на них реагировать. Но Керенский выдержал семь дней. За это время он ослаб настолько, что не мог самостоятельно подняться с кровати. Наконец, это было уже на восьмой день, в камере появились надзиратели, которые помогли арестанту встать и сопроводили его до кабинета начальника тюрьмы. Здесь уже находился помощник прокурора, официально предъявивший Керенскому обвинение в причастности к подготовке вооруженного восстания и принадлежности к организации, ставящей целью свержение существующего строя. Не дослушав обвинение до конца, Керенский потерял сознание от слабости, но его привели в чувство и заставили подписать необходимые бумаги.
Результат был достигнут, но больших изменений в жизни Керенского после этого не последовало. По-прежнему ничего не происходило и никто им не интересовался. Прошел еще месяц, и вдруг неожиданно 5 апреля Керенский был отпущен на волю, так и не поняв толком ни причин своего ареста, ни освобождения.[64] По документам он был выпущен под гласный надзор полиции с запретом проживания в столицах и университетских городах. В Петербурге жила двоюродная тетка Керенского, Н. Г. Троицкая, имевшая связи в кругах высшей бюрократии. По ее ходатайству Керенскому было разрешено отбывать ссылку на родине, в Ташкенте. Между тем перегруженная машина жандармского дознания продолжала работать. Только через девять месяцев после ареста Керенского, 21 сентября 1906 года, дело по его обвинению было прекращено за недостатком улик.
Пребывание в тюрьме не стало препятствием для дальнейшей профессиональной и политической деятельности Керенского. Более того, в какой-то мере это обстоятельство ей способствовало, поскольку у Керенского теперь была репутация «узника самодержавия». Несомненно, что арест окончательно укрепил его в жизненном выборе. Но этот выбор опять же был вполне в его характере. Он не примкнул к подполью, хотя и обзавелся знакомыми в этой среде. Избранный Керенским путь удачно позволял совмещать «работу на революцию» и устойчивое материальное благополучие, идеалы и неуклонное продвижение вверх по карьерной лестнице.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
