Читаем без скачивания Белая гардения - Белинда Александра

— Меня зовут Мари, — представилась она, протягивая бледную руку с заостренными ногтями. Кивнув в сторону златокудрой красавицы, она добавила: — А это моя сестра Франсин.

— Enchante, — вежливо произнесла Франсин, убирая со лба непослушный локон и наклоняясь ко мне. — Comment allez vous?[3] Я слышала, ты в школе изучаешь французский.

— Si vous parlez lentement je peux vous comprendre[4], — заметила я, удивившись, кто это мог ей про меня рассказывать. Амелии было совершенно безразлично, что я изучаю, французский или суахили.

— Vous parlez français très bien![5] — воскликнула Франсин. На ее левой руке блеснул маленький бриллиант. Обручальное кольцо.

— Merci beaucoup. J'ai plaisir a letudier[6].

Франсин повернулась к Дмитрию и прошептала:

— Она очаровательна. Я бы хотела ее удочерить. Надеюсь, Филипп не станет возражать.

Дмитрий не сводил с меня глаз. От его взгляда я так засмущалась, что чуть не уронила чашку с чаем, которую дала мне Франсин.

— Поверить не могу, что ты — та девушка, которую я видел несколько месяцев назад, — сказал он. — В школьной форме ты выглядишь совсем по-другому.

Краска залила мое лицо от шеи до корней волос. Амелия хихикнула и прошептала что-то на ухо Мари. У меня перехватило дыхание, и я невольно откинулась на спинку кресла. В памяти всплыло, как прижимался ко мне Дмитрий тем вечером и наши лица оказались так близко друг от друга, что можно было подумать, будто мы друзья детства. Может, из-за того синего бархатного платья он не понял, что мне всего тринадцать лет? Наверное, сегодня я кажусь ему ребенком: девочка в пышной блузке и переднике, с двумя туго заплетенными косичками, которые торчат из-под соломенной шляпки. Такую он, наверное, вряд ли захочет везти в Юйюань, тем более что рядом Мари и Франсин. Я поджала ноги под кресло, потому что мне вдруг стало стыдно за свои школьные туфли и гольфы до колен.

— Ты очень симпатичная, — сказала Франсин. — Я бы хотела сфотографировать, как ты ешь мороженое. К тому же я слышала, что ты неплохо рисуешь.

— Да, она перерисовывает одежду из моих журналов мод, — подтвердила Амелия, ухмыльнувшись.

Я снова покраснела, испытывая неловкость, и теперь даже боялась поднять глаза на Дмитрия.

— Что мне не нравится в школьницах больше всего, — с едкостью произнесла Амелия, барабаня ногтями по чашке чая и предвкушая, как сейчас вонзит в меня отравленный кинжал, — так это запах апельсинов, которыми от них всегда несет, когда они возвращаются домой. И это несмотря на то, что утром их отправляют в школу чистыми и аккуратными.

Мари захохотала, выставив напоказ ряд маленьких и острых, как у пираньи, зубов.

— Как вульгарно, — отсмеявшись, сказала она. — А я была уверена, что они только тем и занимаются, что бегают по школьному двору и прыгают через скакалку.

— А еще эти раздавленные фрукты, которые они таскают в портфелях, — добавила Амелия.

— От Ани так не пахнет, — возразил Дмитрий. — Я вот смотрю на нее и думаю, какая же она еще юная.

— Она не такая уж и юная, Дмитрий, — усмехнулась Амелия. — Она просто слаборазвитая. В ее возрасте у меня уже был бюст.

— Вот противные, — фыркнула Франсин, убирая с моих плеч косы. — Несмотря на возраст, она очень элегантна. Je l'aime bien. Anya, quelle est la date aujourd'hui?

Но мне больше не хотелось упражняться во французском. Амелия добилась своего: я была унижена. Опустив руку в карман, я достала носовой платок и сделала вид, что чихаю. Я не хотела, чтобы они получили еще больше удовольствия, заметив, как мне больно и обидно. У меня было такое ощущение, что они поднесли к моим глазам зеркало и я внезапно увидела себя совсем не такой, какой привыкла видеть. Неряшливая школьница с синяками на коленках.

— Ну ладно, — холодно произнесла Амелия, поднимаясь с кресла. — Если ты не понимаешь юмора и собираешься сейчас показывать свой характер, то лучше пойдем со мной в дом. Пусть Дмитрий отдохнет с подругами.

Я подумала, что Дмитрий начнет возражать и настаивать, чтобы я осталась, но ничего подобного не случилось, и мне пришлось признать, что в его глазах я упала очень низко и больше не интересую молодого человека. Я поплелась за Амелией, словно побитая собака. Как я жалела, что вообще услышала в саду его голос! Нужно было сразу идти в библиотеку, ни с кем не встречаясь и не разговаривая. Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы нас не слышали, Амелия повернулась ко мне. Судя по всему, мои страдания доставили ей удовольствие.

— Что ж, ты выставила себя дурой, не правда ли? Я думала, ты уже научилась не лезть туда, куда тебя не приглашали.

Я не ответила и, понурившись, приготовилась выслушать все упреки в свой адрес. Амелия подошла к окну и выглянула из-за занавески.

— Моя подруга Мари — весьма привлекательная юная особа. — Она вздохнула. — Я всем сердцем желаю, чтобы они с Дмитрием сблизились. Он сейчас в том возрасте, когда мужчины начинают задумываться о спутнице жизни.

Остаток дня я провела в своей комнате, мне было очень плохо. Я швырнула учебники французского под кровать и попыталась взяться за историю Древнего Рима. Из сада доносились смех и звуки музыки. Мне никогда раньше не доводилось слышать такой музыки: чувственная, соблазнительная, она просочилась через мое окно, словно восхитительный аромат экзотической лилии. Я закрыла уши руками и попыталась сосредоточить внимание на книге, но через какое-то время желание увидеть, что же происходит в саду, пересилило. Я подкралась к окну и осторожно выглянула. Дмитрий танцевал с Мари. Франсин склонилась над патефоном, переставляя иглу на пластинке каждый раз, как только заканчивалась музыка. Одна рука Дмитрия лежала у Мари между лопаток, второй он сжимал ее ладонь. Касаясь друг друга щеками, они перемещались по двору какой-то прыгающей походкой. Лицо Мари горело, при каждом шаге она глупо смеялась. Лицо Дмитрия показалось мне притворно серьезным.

— Медленно, медленно, быстрее, быстрее, — напевала Франсин, руками отбивая такт. Мари танцевала плохо, ее движения были неуклюжими. Когда Дмитрий наклонял ее, она наступала на подол платья.

— Я устала, — наконец пожаловалась она. — Это слишком сложно. Фокстрот у меня получается лучше.

Франсин заняла место сестры. Мне захотелось зажмуриться от зависти. Из них двоих Франсин была явно грациознее, и в паре с Дмитрием она привнесла в танец изящество и красоту. Девушка двигалась, как балерина, в ее глазах отражались все чувства — от страсти до ярости и любви. С ней Дмитрий уже не кривлялся. Он стоял, выпрямив спину, и казался еще более энергичным. Вместе они были похожи на сиамских кошек, занятых любовной игрой. Чарующий ритм танго околдовал меня, и я, не отдавая себе отчета, закрыла глаза и представила, что это я сейчас танцую с Дмитрием в саду.

Вдруг на самый кончик моего носа упала капля воды. Я открыла глаза и увидела, что небо заволокло тяжелыми ливневыми тучами и начал срываться дождь. Танцоры поспешно собрали вещи и побежали в дом. Я захлопнула окно и, отвернувшись от него, вдруг заметила свое отражение в зеркале, которое висело над комодом.

«Она не такая уж и юная, она просто слаборазвитая», — сказала Амелия.

Собственное отражение в зеркале вызвало у меня чуть ли не отвращение. Для своего возраста я была слишком худой и маленькой. С одиннадцати лет я выросла всего на дюйм. За несколько месяцев до переезда в Шанхай я заметила, что у меня между ног и под мышками начали расти волосы цвета меда. Но фигура продолжала оставаться детской, грудь и ягодицы были совершенно плоскими. Раньше меня это совершенно не волновало, к формированию своего тела я относилась равнодушно, но сегодня что-то во мне изменилось. Я поняла, что Дмитрий — мужчина, и мне вдруг захотелось стать женщиной.

К концу лета зыбкое перемирие между националистами и коммунистами было нарушено, и вскоре началась гражданская война. Почтовая служба в Маньчжурии не работала, поэтому на свои письма Померанцевым я не получила ответа. Полное отсутствие каких-либо известий о матери доводило меня до отчаяния. Я жадно впитывала в себя любую информацию о России, которая попадала в мои руки. Я изучила все книги в библиотеке Сергея, прочитала про пароходы, идущие в Астрахань, про тундру и тайгу, про Урал и Кавказские горы, про Арктику и Черное море. Я надоедала друзьям Сергея просьбами вспомнить и рассказать мне о летних дачах, больших городах с гигантскими золотыми статуями до неба и военных парадах. Я пыталась представить себе Россию такой, какой ее могла видеть мать, но вместо этого потерялась на бескрайних просторах огромной страны, не в силах даже вообразить ее масштабы.

Однажды Амелия отослала меня в город, велев забрать в швейной мастерской салфетки с вышитой монограммой клуба. На прошлой неделе я относила туда материал, но сейчас все мои мысли были заняты известием о том, что советские войска ведут бои за Берлин, и я шла по улицам концессии, не разбирая дороги. Громкий крик вывел меня из задумчивости. У забора выясняли отношения двое мужчин. Они говорили по-китайски слишком быстро, чтобы я могла что-нибудь разобрать. Осмотревшись по сторонам, я поняла, что заблудилась. Я стояла в переулке между старыми заброшенными зданиями в европейском стиле. Ставни едва держались на петлях, а стены с обвалившейся штукатуркой покрылись ржавыми пятнами. Подоконники и заборы, словно плющом, были затянуты колючей проволокой. На земле то и дело попадались грязные лужи, хотя дождя не было уже несколько недель. Я попыталась вернуться той же дорогой, которой пришла сюда, но в результате запуталась еще больше. Узкие улочки пересекались и заворачивали направо и налево в совершенном беспорядке, образуя настоящий лабиринт. Было жарко, и повсюду стоял невыносимый запах мочи. По дороге мне часто встречались тощие курицы и утки. Я запаниковала. Зайдя за угол дома, рядом с которым горой были навалены ржавые рамы для кроватей и валялся старый холодильник, я вдруг оказалась у русского трактира. Белые кружевные занавески висели на немытых окнах. Трактир «Москва» ютился между лавкой бакалейщика, где из корзин торчали вялые стебли моркови и шпината, и французской булочной, на прилавке которой лежали куски замороженного чая, покрытые пылью. Как ни странно, я облегченно вздохнула и направилась к трактиру, намереваясь спросить дорогу. Когда я толкнула прозрачную дверь, звякнул колокольчик. Зайдя внутрь, я первым делом ощутила резкий запах пряной колбасы и водки. Из динамика на стойке гремела китайская музыка, но даже она не могла заглушить жужжание мух, которые кружили под обшитым жестью потолком. За одним из столиков сидела старуха, такая сухая, что ее скорее можно было принять за мощи, чем за живого человека. Она была в мятом бархатном платье с тесьмой на воротнике и манжетах, седую голову украшала диадема, на которой не осталось ни одного камня. Держа в руках потрепанное меню, она подняла на меня темные беспокойные глаза.