— Смелей, Хильда! — крикнул полковник. — Попробуем прорваться по лестнице!
Они вместе добежали до первой площадки, но огонь распространялся с ужасающей быстротой. Сухое дерево вспыхивало свечкой, и вихрь огня и едкого дыма оттеснил их обратно в спальню. Полковник захлопнул дверь и ринулся к окну. Под окнами, в саду и на подъездной дорожке уже собралась толпа, но пожарные кареты еще не успели подъехать. Снизу раздались крики ужаса и жалости, когда в окне показались человеческие фигуры. Видя объятый пламенем первый этаж и взлетавшие вверх огненные языки, все поняли, что путь к отступлению и спасению полностью отрезан.
Но полковник был старым солдатом, он не спасовал перед лицом опасности и не поддался панике. Он распахнул все окна, стянул с кровати толстую пуховую перину и выбросил ее наружу.
— Держите ее прямо под окном! — крикнул он.
Толпа издала возглас восхищения, сразу поняв его план.
— До земли не больше двенадцати метров, — спокойно произнес он. — Ты не боишься, Хильда?
Его хладнокровие, казалось, передалось ей.
— Нет, — тихо ответила она, — я не боюсь.
— У меня тут есть веревка. В ней всего метров шесть, но перина обязательно смягчит удар. Сперва пусть спускаются служанки, Хильда. Ничего не поделаешь, положение обязывает!
Время неумолимо летело, с каждой секундой приближая гибель. По ту сторону двери вовсю трещал огонь, и маленькие язычки пламени уже прорывались сквозь щели. Первую служанку обвязали веревкой, пропустив ее под мышками, и сказали ей падать вниз, как только она повиснет в воздухе. Ей не очень повезло, поскольку она упала косо, ударившись о край перины и закричав от сильной боли. Вторая упала прямо на мягкое и отделалась легким испугом. Наверху остались только полковник с женой.
— Отойди от окна, Хильда, — сказал он. Затем он нежно поцеловал ее в лоб, словно девочку. — Прощай, дорогая, — прошептал он. — Будь счастлива.
— Но ты же последуешь за мной, Перси?
— Или пойду пред тобою, — ответил он с грустной улыбкой. — Ну же, дорогая, обвяжись веревкой. Да хранит тебя Господь!
Он опускал ее очень медленно, как можно дальше высунувшись из окна, чтобы сократить ее падение хотя бы на метр. Она храбро и спокойно посмотрела на лежавшую внизу перину, свела ноги вместе, и стрелой упала прямо посередине ее. Услышав радостные крики, он понял, что она цела и невредима. В то же мгновение позади него раздался громкий треск, и в спальню с ревом ворвался огромный язык пламени. Полковник стоял, окаймленный оконным проемом, и смотрел на толпу. Он оперся плечом о край окна и опустил голову, словно погрузившись в раздумья. За его спиной бушевал огонь, снопы искр метались у него над головой. Сотни голосов кричали ему: «Прыгай, прыгай!» Он выпрямился, как будто принял окончательное решение, снова взглянул на толпу, а затем, повернувшись кругом, шагнул вперед и исчез в поглотившем его огненном вихре.
Таков оказался выбор полковника. В протоколе дознания в графе «Причина смерти» стояло «Несчастный случай при пожаре», ходили многочисленные разговоры и пересуды о том, что он потерял сознание от удушья или поскользнулся, но среди всех была, по крайней мере, одна женщина, которая могла поведать о том, на какое самопожертвование способен истинно любящий человек.
ГЛАС НАУКИ
Миссис Эсдейл из Линденса, пригорода Берчиспуля, славилась своими выдающимися научными достижениями. Являясь секретарем женского отделения местного Эклектического общества, она ослепительно сияла на небосводе науки. Ходили даже восхищенные слухи, что во время лекции профессора Томлисона с глубокомысленным названием «О перигенезисе пластических трансформаций» она единственная из всех женщин в аудитории нашла в себе силы выслушать лектора до того места, когда он полностью огласил название доклада. В пасторальном уединении Линденса она поддерживала Дарвина, смеялась над Майвартом, подвергала сомнению Геккеля и скептически качала головой над трудами Вайссманна со столь глубоким знанием предмета, что это снискало ей искреннее уважение университетских профессоров и вызывало ужас у тех немногих студентов, что отважились посетить ее ученый, но вместе с тем гостеприимный дом. У миссис Эсдейл, конечно же, имелись хулители и недоброжелатели, что является привилегией любого человека, обладающего исключительными достоинствами. Досужие дамские язычки судачили о лихорадочном зазубривании целых статей из энциклопедий и учебников перед каждым ученым собранием, а также о том филигранном искусстве, с которым в ее доме все разговоры тотчас переводились на темы, знакомые хозяйке. Имели место даже сплетни, что ее блестящие речи писались мужским почерком и эти выступления сия честолюбивая дама заучивала наизусть, впоследствии оглашая их как импровизированное дерзновенное проникновение в самые неизведанные области современной науки.
Поговаривали также, что все эти информационные массивы время от времени наслаивались друг на друга в голове ученой дамы, так что к великому недоумению слушателей после лекции по энтомологии она вдруг углублялась в геологические дебри. Все это, разумеется, было досужей болтовней злых языков, поскольку все хорошо знавшие ее единодушно соглашались, что миссис Эсдейл — очаровательнейшая и умнейшая особа.
Было бы странно, если бы она не пользовалась известностью среди местных ученых и естествоиспытателей, поскольку ее чудный дом, ухоженный сад и радушное гостеприимство, которое может дать ежегодный доход в две тысячи фунтов, всегда были в их распоряжении. На дивных лужайках летом, а зимой у камина в гостиной велись интеллектуальные беседы о микробах, лейкоцитах и стерилизации бактерий. Именно там худощавые, аскетичные материалисты из Университета провозглашали торжество Жизни, в пух и прах разбивая закоснелых конформистов и тучных церковников из Собора. В разгар пафосного и бескомпромиссного спора, когда фундаментальная наука яростно обрушивалась на зыбкую веру, одно слово умной вдовы или же невинная перебранка о ключах, в самый подходящий момент поднятая ее хорошенькой дочерью Роуз, тотчас же возвращали жизнь к ее всегдашней гармонии.
Роуз Эсдейл только что исполнилось двадцать лет, и она считалась одной из красавиц Берчиспуля. Ее лицо, возможно, было слишком вытянутым, чтобы соответствовать канонам совершенства, но оно отличалось приятным выражением красивых глаз и восхитительным, здоровым румянцем. Ни для кого также не было секретом, что по завещанию отца ей причиталось пятьсот фунтов в год в полное ее распоряжение. С такими достоинствами и преимуществами девица куда более скромного звания, чем Роуз Эсдейл, привлекла бы в провинциальном городе всеобщее внимание.
