Нет, решено. И мы двинулись к селу без размышления.
Мы вошли в полной темноте, в полной тишине, можно сказать, на цыпочках — немцы были близко. Староста встретил нас у околицы, развел по дворам, и через полчаса мы уже ели великолепную картошку с бараньим салом.
Меня староста пригласил к себе, и, поговорив с ним, чтобы еще раз убедиться в том, что мы не ошиблись, я впервые с 22 июня 1941 года улегся на широкую чудную постель, впрочем, не раздеваясь. Не знаю, долго ли я спал. Не то разговор, не то пенье разбудило меня. Я вскочил, схватившись за наган.
Уже светало. В одном белье, мой хозяин стоил, наклонившись над лавкой, а на лавке лежал с открытыми глазами мальчик лет пятнадцати, черный, худенький, похожий на какую-то заморскую птицу. Мальчик читал стихи. Я прислушался: это был Лермонтов:
В полдневный жар в долине Дагестана…
— Да что ты? Худо тебе? — повторял хозяин. — Эй, малый!
— Кто таков? — спросил я.
— Да мальчишка один, — с досадой, с огорчением объяснил хозяин, — прямо беда, не знаю, что и делать. Он из соседнего села. Немцы у него на глазах мать повесили. Такая хорошая женщина была. Ее по всей округе знали. Прибежал сам не свой. Вот теперь все стихи читает.
Я подсел к мальчику.
— Как тебя зовут?
— Вова, — очень быстро и охотно сказал мальчик. — Я вас разбудил?
— Не беда. Ты себя плохо чувствуешь, Вова?
— Нет, хорошо.
— А зачем ночью стихи читаешь?
Он помолчал.
— Так мне лучше. Не знаю, — наконец сказал он. Голос дрогнул. — Вы спите, я больше не буду.
Хозяин моргнул мне, и мы вышли в сени.
— Я его, когда немцы были, взаперти держал, — сказал он. — А он подойдет, бывало, к окну и вслух стихи читает. Громко, просто беда! Как нарочно. Белый весь, стоит и читает. Больной, что ли?
Признаться, в первую минуту и я подумал, что мальчик помешался от горя. Но то, что сообщил мне хозяин, как раз убедило меня в обратном. Я знаю детей и сразу понял, почему Вова нарочно громко читал стихи, когда мимо проходили немцы. Здесь было и страстное желание настоять на своем, отомстить, и отчаянье, и детский беспомощный, но смелый вызов.
— А ты сам пишешь стихи, Вова? — спросил я, вернувшись.
— Нет.
— Вот и врешь, — сказал я. — Сразу видно, что пишешь. Прочитай.
Разумеется, это были детские стихи. Но самая мысль меня поразила. Помните мальчика с голубями, которого где-то под Москвой, кажется, в Верее, застрелили немцы? В стихотворении рассказывалось о том, как глубокой ночью этот мальчик встает из могилы. С голубем, сидящем на левом плече, он идет навстречу германской армии через минированные поля, колючую проволоку, через рвы и бастионы. «Кто идет?» — спрашивает его немецкий солдат. И мальчик отвечает: «Месть!» — «Кто идет?» — спрашивает его другой. И он отвечает: «Совесть». — «Кто идет?» — спрашивает его третий. И он отвечает: «Мысль». В него стреляют из винтовок и пушек, самолеты пикируют на него, вокруг падают бомбы и мины. Он идет, и белый голубь сидит у него на плече.
И вот безумие охватывает германскую армию. Все говорят лишь о нем. «Вы слышали, русский мальчик с голубем на плече спять появился в 9-й дивизии?» — «Полно, лейтенант, уверяю вас, что это детская сказка». Но он появляется в ту минуту, когда о нем говорят. Он проходит, бледный, неторопливый, с руками, скрещенными на груди, с грозным, укоряющим взглядом. «Я не убивал тебя!» — кричит солдат и падает перед ним на колени. «Я не убивал тебя!» — кричит другой. Он молчит, и они бегут от него и ревут, ревут, как быки, от непреодолимого смертельного страха. И вот приказ за приказом по дивизиям, армиям, фронту: «Не верить глупой басне о русском мальчике с голубем на плече, не говорить, даже не думать о нем». Но нельзя не говорить и не думать о нем, потому что это — месть, совесть и мысль… И о нем говорят, говорят без конца, а там, в вышине:
Совершается важное шествие ночи…
Что же должно было произойти в душе этого черненького, худенького Вовы, чтобы из-под его детского пера появилось такое стихотворение? Заметьте при этом, что оно было написано как бы от имени всех русских мальчиков. Это был личный счет целого поколения.
На другую ночь мы покинули село Камень, и Вова Лебедев ушел с нами. Я попробовал было уговорить его остаться, но он так страстно умолял меня, так цеплялся за руки, так повторял, что зарежется, «как только мы скроемся из виду», что я наконец сдался. Впрочем, и староста-краснофлотец сказал, что Вове тут «живу не быть», и даже попросил меня взять его с собой.
Разумеется, у меня в ту пору не было времени, чтобы заниматься Вовой, хотя бы он и подавал надежды стать в будущем великим поэтом. Но он и не рассчитывал на мои заботы. Не прошло и трех дней, как он нашел свое место в отряде.
Тогда еще многое было новым для нас, немцев мы почти не знали. Прежде всего нужно было правильно поставить разведку. И вот наш маленький поэт оказался
