8
На следующее утро с заспанными глазами и тяжелой головой я выхожу из палатки. Лагерь, точно одеялом, окутан сырым туманом. Слышно, как тихонько ржут лошади и переговариваются мои спутники, но все звуки доносятся словно из-за войлочной завесы. Мне вдруг становится очень одиноко, хоть я и знаю, что все остальные гораздо ближе, чем кажется.
Второпях приготовив завтрак, мы принимаемся сворачивать лагерь. Подсобив Эдмунду собрать провиант и кухонные принадлежности, я направляюсь к палатке, где Соня с Луизой складывают одеяла.
Луиза запихивает одежду в лежащую на земле сумку и, заслышав мое приближение, поднимает голову.
— В таком тумане друг друга не разглядишь, а тропу через лес так и вовсе не отыскать.
С виду кажется, что настроение у нее улучшилось, но в ее словах мне мерещится скрытое напряжение, как будто она через силу старается держаться бодро и весело.
— Будем надеяться, хотя бы дождь не пойдет. — Я и представить себе не могу, как ехать через лес не только в тумане, но и под дождем. — А Соня где?
Луиза, не поднимая взгляда от сумки, машет рукой в сторону леса.
— Отошла по личной надобности.
— Мы же договаривались не отлучаться из лагеря поодиночке, только вместе.
— Я предлагала с ней пойти, даже настаивала, но она объяснила, у нее, мол, прекрасное чувство направления. Сказала, вернется задолго до отъезда. — Луиза ненадолго умолкает, а потом говорит с отчетливо различимым сарказмом, но негромко: — Хотя, сдается мне, предложи компанию ей ты, она бы согласилась, не раздумывая.
Я вздергиваю голову.
— Что ты имеешь в виду?
Луиза продолжает лихорадочно складывать вещи, избегая смотреть мне в глаза.
— Да то, что вы с Соней вместе провели все эти месяцы, пока я томилась в Нью-Йорке с этими вайклиффскими дурындами.
В голосе ее отчетливо слышится ревность. Сердце мое смягчается. Я опускаюсь на пол рядом с подругой, касаюсь ее руки.
— Луиза.
Она продолжает, будто вовсе и не слышит меня:
— Конечно, очень естественно, что вы с ней так сдружились.
— Луиза! — На сей раз мой тон настойчивее.
Луиза перестает возиться с вещами и смотрит мне в глаза.
— Мне страшно жаль, что тебя не было тут, со мной и с Соней, — продолжаю я. — Нам хотелось этого больше всего на свете. Без тебя все мнилось не тем. Понимаешь, восемь месяцев разлуки не могут разрушить нашу дружбу. Нашу общую дружбу. Ее ничто и никогда не разрушит.
Луиза молча смотрит на меня, а потом порывисто обнимает.
— Прости, Лия. Какая же я глупая, да? Столько времени из-за этого переживать!
Луиза права. Мне грустно, что она так много всего пропустила. Мы с Соней жили в Лондоне без присмотра, скакали верхом, ходили на светские приемы в Обществе, а она томилась взаперти среди высокомерных и ограниченных девиц, от которых когда-то и мне так хотелось сбежать.
Я предлагаю, улыбаясь:
— Давай, помогу тебе укладываться.
Она дарит мне ослепительную улыбку — улыбку, в которой она вся — и протягивает часть валяющихся на земле вещей.
Вдвоем работа идет быстро. Мы складывает палатки и все, что в них было, но Сони все нет и нет. В груди у меня медленно прорастает и укореняется тревога, и я твердо обещаю себе: если Соня не вернется к тому моменту, как будут готовы лошади, я сама отправлюсь на поиски. Тем временем мы с Луизой относим палатки и мешки к Эдмунду. Впрочем, лук и заплечный мешок я ему не отдаю — их я буду все время держать при себе, пока мы не доберемся в целости и сохранности в Алтус.
Наш верный провожатый навьючивает мешки на лошадей. Как раз когда он приторачивает последнюю суму к седлу Сониной кобылки, наконец появляется и сама Соня, торопливо пробираясь к нам по опавшей листве на краю лагеря.
— Ох, простите, что так долго!
Она отряхивает листья и веточки с волос и брюк.
— Похоже, я вовсе не так хорошо ориентируюсь, как думала! Давно ждете?
Я взбираюсь в седло, подавив приступ гнева.
— Не очень. Помнится, мы договаривались в лесу всегда держаться вместе.
— Да-да, конечно. Прости, что заставила вас волноваться, — бормочет она и направляется к лошади.
Луиза уже сидит в седле. Она не говорит ни слова — непонятно, от раздражения или просто от желания поскорее пуститься в дорогу.
Мы едем вслед за Эдмундом прочь от полянки, что послужила нам первым привалом. Долгое время все молчат. Туман душит, смыкает объятия вокруг нас. Меня охватывает клаустрофобия, так что время от времени приходится сражаться с подступающей паникой, когда кажется, будто меня вот-вот поглотит что-то зловещее, всеохватывающее.
В голове удивительно пусто. Я не думаю об Элис. Не думаю даже о том, что, по словам Эдмунда, Джеймс с ней очень сдружился. Не думаю ни о чем, лишь гляжу в спины тех, кто скачет впереди меня, да стараюсь не потерять их в тумане.
К тому времени, как мы устраиваем привал для перекуса, я уже привыкла к затянувшемуся молчанию. Мы спешиваемся, садимся близ ручейка, наполняем фляжки свежей водой и жуем уже начавший черстветь хлеб. И все это молча. Да оно и неважно — вокруг все равно не на что смотреть и не о чем говорить.
Эдмунд поит и кормит лошадей, а мы с Соней и Луизой наслаждаемся кратким отдыхом. Соня прилегла на траве близ ручья, а Луиза прислонилась спиной к дереву. Глаза у нее закрыты, лицо безмятежно. Я смотрю на них обеих — и не в состоянии отделаться от чувства, будто что-то ищу. Что-то, помимо недостающих страниц.
Однако разбираться в своих ощущениях времени нет. Скоро Эдмунд подает сигнал снова двигаться, и мы встаем, садимся на лошадей и скачем дальше, вглубь леса.
— Лия? Как ты думаешь, с Луизой все в порядке?
После целого дня езды мы рано отправились спать. Сонин голос доносится до меня с ее края палатки. Луиза все еще сидит у костра — во всяком случае, сидела, когда мы с Соней решили ложиться.
Я вспоминаю наш утренний разговор с Луизой. Вряд ли ей придется по душе, если я расскажу Соне, как она ревнует.
— А почему ты спрашиваешь?
Соня хмурит лоб, пытаясь подобрать слова.
— Мне кажется, ее что-то гнетет. Ты разве не чувствуешь?
Вся в замешательстве, я думаю, как бы успокоить Соню, не предав доверия Луизы.
— Возможно, но мы ведь весь день напролет в седле, а во время езды разговаривать трудно, особенно в таком жутком тумане. А кроме того…
— Да?
— Ну, понимаешь, Соня, мы с тобой неразлучны уже целый год. Наверное, Луиза ощущает себя брошенной и забытой.
Соня прикусывает нижнюю губу — она так всегда делает, когда обдумывает какой-то важный вопрос и пытается поаккуратнее сформулировать свое мнение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
