— Извините, задумался, — тут же исправляю я оплошность.
— Полезное дело, только не в ущерб операции. Над чем задумались?
— Выходит, хрестоматийный немецкий военнопленный из Сталинграда, который умер из-за того, что порезался, открывая консервную банку, тоже был обезвожен? Там еще, помнится, упоминалось большое количество внезапных смертей у немецких военнопленных из-за отказа почек и остановки сердца.
— Несомненно. Город они раздолбали, все, что могло гореть, сожгли, а в степях там топлива просто нет. Да и снег после гари, да с толовым привкусом…
— Точно, с толовым привкусом снег не годится вообще, — с видом знатока заявляет раненый. Он так увлекся разговором, что и не смотрит на работу хирурга.
— Но там же не все войска в Сталинграде находились, часть по деревням вокруг.
— Так избы на топливо не разберешь. Там небось набилось как шпрот в банку немцев, румын, хорватов и итальянцев. А сельские колодцы не рассчитаны на дивизии, да еще и с техникой и лошадьми. Картина обезвоживания явно прослеживается. Обычно-то речь идет о том, что немцы оголодали, обморозились и приболели. А вот обезвоживание почему-то не учитывают. Соответственно, и у девчонки все проблемы из-за обезвоживания. Но, надеюсь, обойдется…
Раненый косится на руку и озадаченно говорит:
— Вот ведь какая маленькая, а мозжит, как большая…
— Так она и есть большая, — отзывается хирург.
— Как же большая — дырочка-то была маленькая. Пока вы ее не расковыряли, — осуждающе заявляет пациент.
— Иначе нельзя, — отзывается хирург, — заживать плохо будет. Пуля, такая, как у вас, калибром 7,62 миллиметра, на пробивание тканей тратит семьдесят процентов энергии. А тридцать идет на боковой удар — контузию соседних тканей. Те, которые рядом, погибают, получается зона первичного некроза. Это все надо чистить, ткани не оживут. До трех сантиметров зона молекулярного сотрясения. Чистая контузия.
— Да ну? А малопулька если б была?
— 5,45 мм? С той еще хуже. Зона травмы шесть сантиметров, притом что малопулька, наоборот, на пробив тканей тратит тридцать процентов энергии, а на боковой удар — семьдесят. Скорость полета у нее выше, отсюда и беды.
— Скорость-то при чем?
— Е равняется эмвэ в квадрате пополам. Слышали такую формулу?
— Не, не доводилось.
— Ну, в общем, чем выше скорость, тем больше энергии. А масса имеет меньшее значение. Так что малопулька дает не только зону первичного некроза, но и зону вторичного некроза, да еще и создает временные пульсирующие полости.
— Так чпокает, что ткани в стороны отпрыгивают?
— Точно. Но скорее не отпрыгивают, а отшибаются.
— Значит, выходит, мне еще повезло?
— Везение тут относительное. Но то, что могло быть куда хуже, — несомненно.
— Да что уж повезло мне, что к вам попал. Как там этого знаменитого доктора звали в сериале… ну он еще все время язвил и диагнозы ставил… Вспомнил! Доктор Хаос. Так вы еще больше знаете!
— Язвите?
— Не, я серьезно. Сегодня сижу, лапу нянькаю, а тут от ротного посыльный — хватай мешки, вокзал отходит. Сейчас будет колонна до больницы. Бегом не поскакал, врать не буду, но поспешал, как мог. У нас-то санинструктора только, правда, много, учебка целая. Часть, конечно, из них накрылась, пока разобрались, что к чему, но все равно много осталось.
— Что ж, если серьезно, тогда ладно. Сейчас еще дренаж поставим. Чтоб всякая дрянь свободно оттекала — и хватит на сегодня. К вашей удаче, кости не задеты, рядышком прошло, но не зацепило. На рентгенограмме хорошо видно.
— И что, даже зашивать не будете?
— Не стоит. Если все будет хорошо — потом прихватим. Сейчас отдыхайте, набирайтесь сил…
— Ага, постараюсь…
Пока пациента с его капельницей откатывают из процедурной в палату, хирург размывается и говорит мне:
— Вовремя вписались, и тут мужику повезло. С третьих суток после ранения или травмы начинается резкая декомпенсация организма. И лезть становится опасно. Половина получается после хирургической обработки с осложнениями и нагноениями. Ладно, нам уже следующего везут. Продолжаем.
Работа заканчивается сильно за полночь. Мне предлагают переночевать в больнице, но оказывается, что за нами с братцем прибыла машина. Раз такое дело — идем смотреть, что там приехало. Оказывается, это Семен Семеныч с Николаичем. К раненому Михе отца пустили. Но на ночное дежурство оставили его маму Ларису Ивановну, а папу вежливо попросили долой. Тут как раз прибыл Николаич. Нашу команду разместили в домике неподалеку без особого шика, но кровати, матрасы и белье есть, санузел с душем и окна зарешечены, а, кроме того, тепло. Соседями у нас семьи «мореманов», но наш отсек имеет отдельный выход, и о лучшем и мечтать не приходится. Сейчас еще должны подойти или подъехать Вовка с Серегой. Они, получив в распоряжение трех срочников-салобонов, припахали мальчишек на мытье новоприобретенного БТР.
Семен Семеныч чем-то обеспокоен, думаю, что визит к сыну сказался. Задумавшись, он начинает напевать одну из своих бесчисленных нескончаемых песен:
С деревьев листья опадали, елки-палки, кипарисы.Пришла осенняя пора, после лета,Ребят всех в армию забрали, хулиганов,Настала очередь моя. Главаря.
И вот приходит мне повестка, на бумаге —семь на восемь, восемь на семь —Явиться в райвоенкомат — утром рано.Маманя в обморок упала, с печки на пол,Сестра сметану пролила. Вот корова!
Влезай, маманя, взад на печку — живо-живо,Сестра, сметану подлижи — язычищем,Поставить надо Богу свечку — огроменнуИ самогону наварить — две цистерны!
Я сел в вагон, три раза плюнул — прямо на пол.Гудок уныло прогудел: трутутуууу…А я, молоденький парнишка, неженатый совершенно,На фронт германский полетел. Вот везуха!
Сижу в окопе неглубоком — пули свищут мимо уха.Подходит ротный командир. Ну зверюга!А ну-ка, братцы-новобранцы, матерь вашу!Давай в атаку побежим! Через поле!
Над нами небо голубое — с облаками.Под нами черная земля — небо в лужах.Летят кусочки командира, — ёксель-моксель,Их не пымать уж никогда. Не пытайся!
Летят по небу самолеты — бомбовозы.Хотят засыпать нас землею, — жидким илом,всякой дрянью.А я, молоденький мальчишка, — лет семнадцать,двадцать, тридцать, сорок восемь,Лежу на пузе и стреляю из винтовки-трехлинейкишибко метко — точно в небо!
Бегит по полю санитарка, звать Тамарка,иль Маринка, или Фекла.Хотит меня перевязать — сикось-накось.Мне ногу напрочь оторвало железякой — или бонбой,В обрат ее не примотать. Взял в охапку!
Меня в больнице год лечили — уморили,Хотели мне пришить ногу — чтоб как было.Ногу они мне не пришили — троглодиты, охламоны.Теперь служить я не могу. Дайте выпить!
— Забавно, а у нас ее по-другому пели, — неожиданно оживляется молчавший до этого Николаич.
— Как — по-другому?
Николаич смущается, но все же нетвердо и неожиданным тенорком напевает:
Ко мне подходит санитарка (звать Тамарка):— Давай я ногу первяжуИ в санитарную машину (студебекер)С собою рядом положу.
Бежала по полю Аксинья (морда синя)В больших кирзовых сапогах.За нею гнался Афанасий (восемь на семь)С большим термометром в руках.
Меня в больнице год лечили — уморили,Хотели мне пришить ногу.Ногу они мне не пришили — троглодиты,Теперь служить я не могу.
— Ну и так можно, — покладисто соглашается Семен Семеныч.
Зданьице, где нас расположили на ночлег, стоит на отшибе, но вход освещен ярко. Выгружаемся и заходим внутрь, не забывая посматривать по сторонам.
Уюта, разумеется, ноль, видно, что готовили для нас место наспех и формально. Придраться не к чему особенно, но делали по списку: кроватей стоко-то, матрасов — соответственно, белья до кучи вали кулем, потом разберем!
Говорю об этом братцу. Тот таращит непонимающе глаза и вопрошает с недоумением:
— Кисейных занавесочек не хватает?
— Уюта, чудовище!
— А ну да, Станислав Катчинский, как же! Поспал бы ты в морге на люминевой каталке — не выдрючивался бы, как девственная девственница.
— Какой Катчинский? — осведомляется оказавшийся рядом Семен Семеныч.
— Персонаж Ремарка, «На Западном фронте без перемен». Я эту книжку перед армией как раз прочитал, и мне этот солдат понравился — вот я его за образец и взял.
