— И передай маме все, что я тебе говорила! — громко, вдогонку сказала врачиха. Тот только кивнул в ответ. Она повернулась к женщинам, но, заметив Алексея, с вопросом посмотрела на него.
— Я к вам, в конце рабочего дня, за отдельную плату.
— Хорошо, — согласилась она, при этом быстро взглянув на маленькие часики, и Алексей в который уже раз удивился — как это женщины могут различать столь микроскопическое время, тем более в полутьме, — подождите немного, я вас приму.
— Жду, — кивнул он.
— Проходите, — пригласила она одну из теток, и та, уверенно проскрипев расшатанными досками пола, без всякого стеснения и страха скрылась в опасном кабинете. Скрылась и, в общем-то, симпатичная зубничка, оставив в коридоре Алексея и вторую, индейско-равнодушного вида женщину, сидящую на фанерных креслах, на фоне пока дневного света, льющегося из окна…
Но вот и он в кабинете и в кресле, лицом к окну и к лампе, как рояль с откинутой крышкой, раскрыв рот смотрит на зубничку, а та, белой цаплей нависнув над ним на своем хитром сидении, сосредоточено, но многословно пилит ему зуб. И в самом деле — а с кем ей разговаривать тут? Проработав здесь с десяток лет, она не очень-то любит местных. А в последнее время, если верить ее многословию, хачики здорово застудили головы на ветру свободы, вкрутив вместо перегоревших лампочек Ильича галогены независимости, и до конца еще не разобравшись — а что же со всем этим им делать, к всегда двойственному отношению к русским прибавили изрядную долю неприязни — на всякий случай.
— Выживают? — еще имея возможность говорить, спросил Алексей.
— Так чтоб откровенно — нет. Кто им тогда зубы лечить будет? С их-то купленными дипломами. Но по мелочам достают. Вот я вас сейчас лечу, а там уже языки треплют, и это только потому, что я русская. А если что-нибудь случится и рядом окажется русский, то виноват будет именно он. Так хочется уехать!
— Да вы что? Из этого рая!
— Это для вас рай, на несколько дней, а для меня суровые будни. Обратили внимание, в коридоре?
Алексей кивнул.
— Ну а ваш муж, он из каковских?
— Местный, но русский, тоже уехать хочет.
— Может, это пройдет?
Ловко и не экономно набив Алексею полный рот тампонов — предметами столь частых телевизионных извращений, она в ответ на его восхищение климатом и природой привела массу житейских трудностей и национальных закорючек, отравляющих жизнь в условном раю, и рассказала, как тяжело приходится соломеннорусой русской бороться с частыми наездами выросших на туризме хитроватых брюнетов. А узнав, что пациент военный, она с естественной женской непосредственностью поинтересовалась — умеет ли он щелкать затвором?
— Скоро понадобится, — даже как-то успокаивающе пообещала она, — не здесь, так дальше.
Не давая слушателю скучать и требуя сочувствия и понимания, врачиха в марлевой повязке, которая совершенно не мешала быстроте произношения, все-таки прерывала льющиеся бесконечным потоком блоки информации попытками вопросов.
— А как вы думаете? Считаете, я не права? Скажете, неправда?
При этом совершенно не беря в расчет бессловесность напичканного тампонами пациента. Но Алексей, не имея возможности членораздельно участвовать в разговоре, делал все что мог, пытаясь тембром мычания выразить свое мнение по поводу быстро сменяющихся тем. В бесконечном потоке слов промелькнуло отведенное работе время, и врачиха, хоть и болтливая, но знающая свое дело, сделала все что нужно, попутно залечив еще два зуба — наверное, машинально и не заметно для себя. Но вот за окном прошуршали шины, а короткий автомобильный сигнал раздался как выстрел из стартового пистолета.
— Ааахх! — на вдохе произнесла она, — седьмой час. Вы меня совсем заболтали!
"Так и есть" — не стал возражать из ватных тампонов Алексей.
— Это мой муж приехал, — почти злорадно сообщила она, и добавила, — если я задерживаюсь, то он за мной заезжает. По-другому здесь нельзя.
— Ааагг, — соглашаясь, опять же из ватных тампонов кивнул Алексей.
— Ну, посидите немного, а я пока соберусь. Пусть подсохнет.
Алексей уставился в потолок, отдыхая от женской речи и предполагая, что все подсохло еще в начале часа, теперь без всякого страха прислушиваясь, как в эмалированной ванночке шевельнулись ужасные никелированные инструменты, и как позвякивает флаконами стеклянный шкаф.
— А вообще-то за зубами нужно следить, тем более на севере. Вот выпадут, что вы тогда будете делать?
"Улыбаться!"…
* * *
5.
И зачем он так напился вчера?! Умчи меня олень, в свою страну, в оленью! Здоровье, как и красота, требует жертв — он опоздал к ужину и к застолью. Когда он уже в темноте, в которой выжившие вчера светлячки демонстрировали для тех кто не спит или не слишком пьян, а прежде друг другу свои мигающие холодным светом животы, наконец-то добрался до освещенного пятна питейного экс-кинотеатра, вечер знакомств вовсю набирал обороты. Алексей не раз участвовал в таких сабантуях, правда раньше география могучих кучек была куда разнообразнее. Теперь мир сузился, оставив старый разброс рождений: от Риги через Ленинград, Москву, Одессу, и дальше через Урал и Читу до Владивостока. Но место службы, правда, осталось еще довольно большое — Россия. Как обычно, северян оказалось немало — он и тезка с женой, и еще кто-то. Александр обнаружил москвичей, ну а бледные питерцы ищут красноту носов в вине.
Лена! Он уже знает ее имя и сразу заметил ее. Просто взгляд, не спросив разрешения, но и не встречая особых запретов сам собой выделил ее из общего натюрморта. Они сели вместе и как бы своей кучкой, но, похоже, резвый толстячок, в последствии оказавшийся быстро задыхающимся на подъемах балтийским морпехом — потому что складской, не согласен с этим и во всю ухаживает за светловолосой незнакомкой, амазонкой, перетянув ее на свою сторону и немного раздражая компанию своей неконкурентной активностью. Но они же за столом не одни, так что приходится терпеть. Алексей знает, что они приехали из одного из новосибирских ящиков и, глядя на них, кажется, что слова "старик" и "молоток", пускай как игра, но все же иногда употребимы в их тесном кругу. Во всяком случае хотелось бы так думать.
А она их дразнит, она ничья. Александр, наверное, прав — принимая комплименты и не боясь прикосновений, она будет издеваться над ними спокойной недоступностью, не мешая, впрочем, бороться друг с другом за нее — награды не будет. Так тоже хочется думать, но все может быть — и в этом Александр тоже прав, а игра с толстячком не подтверждение.
А вот один из четверки уже не боец, уже молоток. Он помнит его — тот, который подавал в автобус рюкзаки и чемодан той, что стрижена под мальчика. Она рядом, оккупировала его мысли мальчишеской улыбкой — и такая оккупация, еще бы, нравится ему. Он пока среди своих, пока один из четырех, еще не дезертир и не ренегат, но уже видно, что поле деятельности для добровольного гастарбайтера любви почти готово.
