— Мне все равно, — горячо возразил мальчик. — Он оскорбил меня и мою овдовевшую мать. Я буду драться с ним, даже если мне и придется погибнуть!
— Нет-нет, — запротестовал я, — подумайте о своей матери, друг мой; если хотите, я готов драться за вас!
Юноша в растерянности замолк, но презрительный сметок грубияна заставил его решиться.
— Благодарю вас, сэр, — холодно ответил он, — но я сам могу о себе позаботиться.
Видя бесплодность дальнейших уговоров, я отступил в сторону, следя за тем, чтобы игра была честной, ибо я не доверял этому французу. Шпаги их скрестились, и бедный мальчик, без сомнения, делал все, на что был способен, но после нескольких выпадов гнусный негодяй обманным жестом отвлек внимание юноши и, прежде чем я успел этому помешать, как намеревался с самого начала, насквозь пронзил его грудь с такой бешеной силой, что с трудом выдернул шпагу из раны.
Оружие выпало из безжизненных пальцев юноши, и он рухнул навзничь, заливая кровью грязные доски пола таверны. Трактирщик и я в ужасе глядели на него, но, прежде чем я успел обернуться к де Папильону, наружная дверь снова отворилась, и на пороге появилась старая дама, которую я видел из окна таверны.
— Ральф, — сказала она, — нам пора идти, если ты уже закончил… — и тут ее взгляд упал на темную неподвижную массу на полу. С криком, который много ночей спустя все еще продолжал звучать у меня в ушах, она бросилась к трупу и упала рядом с ним. на колени, пачкая в крови белоснежные кружева своих манжет.
— Ральф, Ральф! — громко причитала она. — Сын мой, мальчик мой, ответь мне! Ты ведь не умер, верно? Боже великий! Он ведь не умер, не правда ли? Этого не может быть! Я же была с ним всего минуту тому назад! Ральф, Ральф, что с тобой?
Она убрала вьющиеся белокурые волосы, упавшие ему на лоб, и дико уставилась на его бледное мертвое лицо. И тут она, как мне показалось, впервые увидела кровь у себя на руках, потому что лицо ее внезапно окаменело и в глазах появилось выражение, от которого мне стало не по себе.
Я посмотрел на француза: он стоял, со скучающим видом наблюдая эту душераздирающую сцену, небрежно покусывая кончик своего длинного уса. И в то же мгновение меня словно осенило: я заметил у него на щеке длинный белый шрам от пулевого ранения и узнал в нем человека, убившего де Кьюзака.
К этому времени старая дама, пошатываясь, поднялась с колен и наконец увидела меня.
— Ты, негодяй! — закричала она, сверкая бешеной яростью во взгляде. — Ты убил моего мальчика, моего единственного сына, а я вдова!
— Нет, мадам, — мягко возразил я, — но я намерен наказать того, кто сделал это!
8. О смерти де Папильона и о находке сундучка
Безутешная мать глядела на меня так, словно мои слова с трудом доходили до нее, и затем, когда я указал на француза, повернулась и увидела убийцу своего сына. Прежде чем я смог воспротивиться, она прыгнула на него и вцепилась ногтями в лицо негодяя. Здоровенный верзила тщетно пытался освободиться, и я, боясь, как бы он не отправил мать вслед за сыном, оттащил старую даму в сторону и поручил трактирщику присмотреть за ней. Когда до меня донеслись ее рыдания, я понял, что заботиться о ее безопасности больше нет необходимости, и обратил свое внимание на бретёра 20. Тот уже покидал комнату, но я догнал его, схватил за плечо и повернул лицом к себе. Затем я обнажил рапиру и встал в позицию.
— К вашим услугам, сэр, — сказал я.
— В чем дело? — насупился он. — У меня нет причин ссориться с вами, красавчик!
— Зато у меня есть, — настойчиво возразил я, потому что кровь ударила мне в голову и ярость затуманила глаза.
— И по какому поводу? — поинтересовался он.
— Вы погубили этого несчастного мальчика!
— Погубил? — пожал он плечами. — Что за дурацкое слово, коротышка! Я убил его в честном поединке.
— Вы убили его так же подло, как и того человека на берегу Файфа! — выкрикнул я.
Он уставился на меня, и лицо его потемнело.
— Ты говоришь загадками, недомерок! — прохрипел он. Я ничего не ответил, но сжал кулак и с такой силой ударил его по лицу, что он едва удержался на ногах, сплевывая на пол кровь вместе с выбитым зубом.
— Mon Dieu! — в бешенстве заревел он, но тут же взял себя в руки и произнес: — Минутку, сударь, но если вы не благородного происхождения, то я просто задушу вас как собаку, потому что не намерен пользоваться шпагой, чтобы проучить canaille 21.
— Не беспокойтесь, — с той же холодной пренебрежительностью ответил я. — Мой дядя — сэр Роджер Клефан из Коннела.
— Вот как? — насмешливо процедил он. — Неужели? В таком случае его племянник сейчас умрет!
— Может, так, а может, и нет, — возразил я. — Но, когда я покончу с вами, на свете одним негодяем и убийцей станет меньше! И заметьте, сегодня между нами нет коричневого сундучка!
И тут он бросился на меня.
Даже сейчас, когда я вспоминаю эту драку в маленькой таверне, лучи солнца, проникающие сквозь пыльные окна и падающие на распростертое тело мертвого мальчика на запятнанном кровью полу, убитую горем мать и перепуганного трактирщика, разлитое вино и разбросанные остатки пищи, продолговатый шрам от пистолетной пули на щеке француза, — даже сейчас, повторяю, — я чувствую, как кровь быстрее струится в моих старых жилах, и я сжимаю свои костлявые кулаки и стискиваю еще оставшиеся зубы, ибо из всех поединков, в которых я принимал участие — а таковых было немало! — этот был самым тяжелым и яростным.
В полном безмолвии, нарушаемом только звоном клинков, скрипом половиц да изредка грохотом падающего стула, подвернувшегося нам под ноги, мы кружили друг перед другом, как хищные звери, нападали и защищались, наносили удары и парировали их, делали ложные выпады и уклонялись от истинных, непрестанно следя за каждым движением соперника, — и я не могу припомнить каких-либо других звуков, кроме тяжелого дыхания де Папильона и жужжания мух на оконном стекле.
И тем не менее я чувствовал, что в конце концов убью его — ведь разве де Кьюзак не одерживал над ним верх, пока тот не толкнул сундучок ему под ноги? — но мне и в голову не могло прийти, каким странным образом закончится наша схватка. Француз был чрезвычайно ловок и увертлив, несмотря на свою грузную фигуру, и я долгое время не мог его зацепить, хоть он уже задел меня дважды — в шею и руку; наконец я проколол ему предплечье, и он поморщился и выругался сквозь зубы, но продолжал сражаться.
Как я ни старался закончить поединок, мне никак не удавалось преодолеть его защиту; я чувствовал, что недоедание дает себя знать, и понимал, что слабею. Он тоже понимал это, о чем свидетельствовал зловещий блеск его черных выпученных глаз, которые, казалось, отделились от его лица и плавали передо мной в пространстве, пристально следя за каждым моим промахом. Однажды он чуть было не проткнул меня насквозь, воспользовавшись незначительной ошибкой, и губы его скривились в презрительной усмешке. Я понял, что мой единственный шанс заключается в особом приеме, которому научил меня де Кьюзак, — ловком повороте кисти, — но не представлял себе, как я в таком случае смогу убить безоружного человека, и поэтому исход поединка стал мне казаться сомнительным.
