Читаем без скачивания Натренированный на победу боец - Александр Терехов

– Не, это сросшиеся хвостами крысы, клубок. Самое большее отмечено двадцать семь.

– Как же они срастаются?

– В гнезде. Новорожденные сплетаются хвостами. Хвосты нежные, хрящевидные, легко поранить. Гной, кровь, грязь. Чесотка. И срастаются. Я сам не видал. Только американцы смогли один раз на полигоне наблюдать, но у них в сцепке разновозрастные крысы оказались. Так что черт его знает. Король дохнет в норе. Мы падаль собираем на поверхности – не видели.

– А он что ест?

– Стая кормит. Крыса вообще не делает запасов. Прижмет, жрут отцов, экскременты, детей. А короля кормят. Оттого и басни, будто в середине клубка сидит большая крысюга – король, а вокруг – его колесница. На самом деле срослись хвостами в грязи. Тянутся кто куда, а – ни с места. А соседи кормят… Так поводишься с нами и засосет. В Москву поедешь. Кремль посмотришь.

Ганди начинал с хрящей подгрызать куриные кости – привык. «Ты – хорошо, и она ласкается. Ты нахмурился – она оскалилась», – учил меня кандидат наук Тощилин, высекший пасюков в Кстово Горьковской области, пересиливший славу волгоградского уничтожения шестидесятых годов. Жив ли еще?

– И нет другого крысиного короля?

– Еще бы, твои земляки! Корпорация! Посулили очистить район за ночь. А ваши князья слюни распустили. У меня пока времени нет, я еще прищучу ваших придурков.

– Вы думаете, они не смогут? Невозможно?

– Разные вещи. Конечно, врут. А насчет невозможного – почему? В убийстве крыс важнее всего не время. Меня ваше время не касается. Размах истребления зависит только от смелости углубиться в живое. Есть такая формула, вывели наши классики – Дэвис и Христиан: уничтожение достигается снижением возможностей окружающей среды. Это значит: вот Светлояр, бывший Ягода. Хочешь положить городских крыс? Снижай возможности города. Можно отравить одного. Можно всю парцеллу. Можно мерус [14] . Или замахнуться под ноль. Зависит только от смелости. На сколько хватит руки?

Витя остановился и уточнил:

– То есть убить?

– Углубиться в живое. Это серьезнее. Надо понять, что город – это вот все. И прошлое, и ты тоже. Закапываешь и себя. Уверен, у ваших придурков слабый замах. Пойду гулять.

Он упрямился.

– Есть какой-то другой крысиный король.

Ага. Деревня! Поселок городского типа.

К воротам пятился по свежему асфальту каток, чадила печь смоляная. Работяги оперлись на грабарки, заметив меня, сховали бутылку за фонарный столб.

Вкруг площади со скуки сдыхало оцепление в парадных ремнях, научая овчарок ложиться-вставать, я сунулся наискось площади, имея в виду бульварную тень, ведущую к банку.

Средь площади на деревянном ящике виднелся чин в фуражке и дул на пробу в мегафон, под ним табунилась толпа. К ней на соединение отрешенно брел осанистый священник в черной шапке ведром и с круглой блямбой на цепи под седой бородой. Почтительно отдалясь, семенили следом румяные служки в накидках золото-голубых – несли икону, кадило, крест, хоругвь.

– Готовность один! – через мегафон. – Затуши сигарету! Кто там на пол плюет? Свиридов, гости – кто гости?

– Товарищ лейтенант, това… – подкатился смахивающий на борца легкой категории круглый прапорщик с потными бровями. – Семь секунд. Я прошу. – Подтащил, ухватив влажной ладонью запястье. – Вот гость, товарищ полковник. Размер похож.

Гарнизонный командир Гонтарь осмотрел меня с ящика.

– Та сойдеть. Для сельской местности. – Разгладил бумагу, взлезший на ящик капитан держал обеими руками мегафон у его рта. – Готовность ноль. Товарищи, сводная репетиция. Напоминаю: неразглашение, ответственность. Задача: закрепить кто за кем. Довести общий вид. Ну шо, на исходные. Прогоним, и шабаш. Свиридов, кто гость-два?

Народ пошевелился, став рядами. У подножия ящика очистилась надпись мелом «Ковровая дорожка».

– Попрошу, – прапорщик толкнул меня к ящику. – Вы пока в машине. Кого ж еще… Товарищ полковник, я и буду гость-два! Я и буду. – Прошмыгнул и утер с бровей капли.

– Смир-на. Слушай. Двенадцатое сентября. Полдень. Солнце позолотило… Так, всего не читаю, так, вот: Президент и Генеральный организации наций… из машины – прибыли!

Прапорщик провел меня вперед на два шага и установил: тут.

– Наш слева. Тот справа. Кто там крутит башку? Потом не у кого будет спрашивать! Запоминайте кто где. Подсказка: тот араб. В общем, цыган. Оркестр! – Гонтарь махнул фуражкой – на бульваре бухнули в барабан. – Благословение, благословение – чего ждем?! Музыка не кончилась – уже пошли, не дать оглядеться.

Прапорщик отодвинулся и скорчил постную рожу. Надвигался священник, завернувшийся еще в подобие плащ-палатки – золотое, шитое жемчугом полотно, жарко облепленное цветами голубыми и алыми в шесть лепестков, драгоценные отблески кололи лица смиренных прислужников, – священник кадил на толпу, басовито напевал, посматривая на меня, народ кланялся, широко крестясь. Я встал поровнее и также кивал. Прапорщик чванливо подбоченился с видом: не разумею.

– Благословение. Поцелуй руки, – вполголоса подсказывал Гонтарь.

Священник отдал кадило служке, взял мою руку и почтительно поцеловал.

– Кравчук! Этак-так-перетак! – сорвался полковник. – Куда суешься козлиной бородой?! Кто епископ? Ты ж епископ! Ты благословляешь. А он – целует. Он – руки лодочкой, морду опустил. Ты – на его лапы свою. Он поцеловал, ты маковку перекрестил. Не дергай ты бороду! Жарко? Свиридов, сегодня-то можно без бороды.

– А если он не схочет целовать? – зло поинтересовался епископ.

– Схочет! Руку бритую, надушенную… Ему ж тоже подскажут. Замнется – перекрести рожу его и – к стороне. Дальше. К-куда?! А гость-два? Цыгана осеняй, сто чертей твою мать совсем, крестом – и ушел. Девка – хлеб!

Взыграли рожки, гусли, сопелки, ядреная девка с лицом красным, какое бывает только у милиционеров, весело подбежала с пустым чеканным подносом.

– Девка: откушайте нашего хлеба-соли. Протянула – сама не разгибайся, пусть смотрит за пазухи! Глаз не опускай. Улыбнется – подмигни. Правым глазом. Один раз. Он откусил, жует. Хлеб передал цыгану. Девка, не разгибаясь, с пазух достает подарок. Слова: лада моя, я всю ночь сидела, тебя ожидала – ширинку вышивала. Ширин-ку?! Так? Что? Свиридов!

– Так точно, товарищ полковник. Так в книге. Ширинка – подарочный платок.

– В кни-иге? Свиридов, хорошо летаешь. Скоро сядешь! В книге. Он их читает? Ширинку всю ночь зашивала – что он, твою мать, подумает? Что мы к нему, извините за выражение, нескромную женщину налаживаем? Кто от музея?

– Я, товарищ полковник, – аукнулись из толпы. – Вместо ширинки можно – утирка. Утирка.

– И то. Девка!

– Лада моя, я всю ночь сидела, тебя ожидала – утирку вышивала. – Девка словно обжигалась словами, прогладила языком влажный рот и погрузила руку в тесные пазухи, прогнувшись вперед.

Полковник чвакнул, проведя по глазам рукой, выдохнул:

– Молодца, молодца… Дай бог всем. Девка убегает, подол приподнимается, видно белье… Цвет не указан, а надо. Свиридов, проверь, чтоб на утирке-ширинке вышили телефон, имя-отчество. Так… Казаки. Пошли казаки!

С бульвара тронулись и обогнули с гиканьем толпу два милиционера на саврасых лошадках.

– Выбегает девушка кормящая. Где кормящая?

– Тут! – В белых тапочках выскочила гимнастка лет двенадцати с острыми локотками и прогнула колесиком грудь. Гонтарь смахнул с губ мегафон и просипел:

– Свиридов. Здоровей нет?

– Кандидат в мастера, – развел руками уязвленный прапорщик. – Чемпионка области.

– Чем она будет кормить? Президент станет ждать, пока у ей сосцы вырастут? Написано ж: девушка кормящая… А, извини, тут – кормящая голубей! Давай: покормила, сальто, мостик, колесо, взлетают тысяча голубей – возраст города. С памятника «Исток Дона» падает покров, струя воды возносит над площадью Илью Муромца со знаменами России и Объединенных Наций. Оркестр. Ликующие горожане оттесняют охрану, к гостю-один – не путать с черным – прорывается женщина со слепцом. Марш!

Толпа навалилась, над качнувшимися плечами образовавших цепь охранников женщина с изнуренным лицом подняла мальчика в синей майке, рыдающе заголосив:

– Коснись, избавитель! Прости маловерие мое, молю… – Малыш мучительно смотрел вверх, словно в переносицу ему упиралась невидимая рука, и так колотил ногами, что слетели сандалии.

– Ну. Задавят же бабу, – процедил Свиридов.

Я ошарашенно тронул малиновый лоб малыша – он трепыхнул головой и зычно гаркнул:

– Визу! Мамочка, я визу глазками! Солнце, травку, нас любимый город! Кто этот дядя?

– Спаситель твой, – захлебывалась, прижимая его и гладя, мать. – Сама не верю еще, молить будем за него…

– Ее оттесняют, – медленно читал Гонтарь. – Жми к себе шибче, чтоб не фотографировали. Главный врач города удостоверяет. Случай исцеления. Скорая помощь увозит. На углу Садовой и Первостроителя Мокроусова лилипута высаживаете, ребенка всаживаете и – на квартиру: ждать журналистов. Из народа выпадает старуха. Лариса Юрьевна, прошу вас, выпадайте.