Блатов, ободранный мужичишка, сморчок сморчком, молчал, дополняя лишь мимикой темно-бурого, сморщенного, как печеное яблоко, лица рассказ Гаврюхина о весенних дождливых днях, проведенных в стогах сена, о ночных свиданиях с семьей. Они заверили Самсонова (Гаврюхин пространно и многословно, а Блатов кивками безволосой головы), что здешние леса они знают не хуже собственного огорода.
– Ну что ж! – заключил Самсонов, широко улыбаясь. – В моем полку прибыло… Кончилась наша робинзонада!.. Воюйте с нами, товарищи! Учитесь у моих десантников! Мы тут уже даем жару оккупантам!
– А на кой нам ученики эти, – пробурчал Щелкунов. – Набирают лаптежников, «сено-солому», в диверсанты!
– «Даем жару оккупантам!» – прыснула Надя. – Ой, не могу!..
– Уже пятеро их, окруженцев и местных, – вполголоса сказал Боков, подойдя вплотную к командиру. – Пусть-ка они лучше собственный отряд организуют.
Самсонов нахмурился, слушая Бокова, но в это время Николай Барашков, только что возвратившийся с ночной разведки, подошел упругой походкой к командиру группы и, молча и радостно поглядывая на пасмурные лица, извлек из-за пазухи бесформенный кусок металла.
– Ахтунг! – сказал он с таким видом, точно держал в руках скальп могилевского коменданта. – Внимание! – Он любовно погладил острые, рваные края таинственного предмета и, выдержав паузу, продолжал: – На минах наших, братцы мои дорогие, подорвались две машины: «адлер» с тремя офицерами и грузовой дизель. Точные результаты местным жителям пока еще неизвестны, фрицы аккуратно убрали обломки машин и что там от фрицев осталось, да и ямки наши засыпали, но две мины, как ни вертись, вполне оправдали себя.
– А третья? – затаив дыхание спросил Щелкунов.
– Разминировали, – извиняющимся тоном пояснил Барашков. – И мне кажется, как раз ту самую, что ты, Володька, поставил.
Щелкунов облапил Барашкова длинными ручищами и закружил с ним по траве, расталкивая ошалелых от первого успеха парашютистов.
– Две машины и десяток оккупантов… Даем жару! – заявил Самсонов, строча что-то в блокноте. – Расстрелян один предатель из Ветринки… Но как нам узнать, кто выдал им моего связного?
– А мы уже знаем это! – нахмурился Кухарченко. – Помнишь, когда повстречались мы с нашим бородачом, на подводе с ним дядек, отец полицейского, сидел? В Смолицу они тогда за солью ехали. Так вот этого дядю сам комендант Пропойска волостным бургомистром в Кульшичах поставил. Все село на него жалуется. Корысть его заела, земли у солдаток нахапал, мироедом заделался, из своих деревенских веревки вьет. Этот иуда и выдал нашего бородача. Рассказал гестапо, гад, про встречу в лесу, про наши ночные свидания.
За кустами послышался звонкий голос Нади, ее девчоночий смех.
– Вот трещотка! – вздрогнул Самсонов. – Все ей хиханьки да хаханьки!.. А Бородача бы надо к награде посмертно представить, да связи нет. Зарез нам без связи.
– От худого он корня этот Тарелкин, – сказал бывший председатель сельсовета, – от кулацкого корня! Он-то меня и выжил из села.
Заметив, что у него потухла папироска, я протянул Гаврюхину зажженную спичку.
– Значит, будем снова драться, – проговорил тихо, взволнованно Гаврюхин. – Значит, снова заговорит Могилевщина! – Он взглянул на меня помолодевшими глазами. – Вы не думайте, товарищи дорогие, будто мы тут груши околачивали. Эх и горячие же были денечки прошлым летом! Всем работы по горло было. Колхозное добро эвакуировали, истребительные отряды сколачивали. А Могилев как обороняли! Там наш полк народного ополчения вместе с вашими, с Первой Московской дивизией, крепко держался. Мост через Днепр мы, правда, не успели взорвать. Одиннадцатого июля танковый генерал ихний, Гудериан, в хвост ему шило, махнул через Днепр севернее Быхова и попер на Рославль… Дней десять – двенадцать мы в окружении были, от танков отбивались. А про тридцать могилевских студентов-комсомольцев не слыхали? Двадцать восемь из них погибли под деревней Благовичи, вместе с секретарем горкома комсомола!.. Да, трудненько было, а зимой стало совсем невмоготу. Всю нашу жизнь Гитлер перекроил, крепко утесняет народ, последние жилы тянет. Сколько раз я проклинал себя, что не умер с оружием в руках! Да брать не хотели – староват, дескать. Ну ничего! Теперь колесо пойдет!.. У нас тут народ дюже злой на немца. Наплясался он на нашей спине. Край наш, что бочка с порохом – искры не хватало…
2
В тот же вечер Самсонов послал в Кульшичи Барашкова, приказав расстрелять иуду-бургомистра. Вняв моим мольбам, командир разрешил мне сопровождать Барашкова.
Ко мне подошел Шорин:
– На, надень мою пилотку. На такое дело идешь – надо вид иметь! Со звездой пилотка-то!..
Я шел не чуя земли под ногами, совсем забыв про свою больную ногу, чувствуя себя настоящим народным мстителем. Я им покажу, какой я хлюпик!
Смеркалось. Вечерняя роса сплошь выбелила заросшую просеку. Темнея, лес неслышно подступал к просеке.
В лесу что-то захлопало вдруг.
– Что это?! – прошептал я, останавливаясь.
– «Что», «что»! Козодой – вот что! – ответил Барашков.
Сердце билось тревожно.
В первый раз вышел я из партизанского леса…
– Тренируй память, – сказал мне Барашков. – Наблюдай, запоминай ориентиры! Из леса всегда выходи в стороне от просеки или дороги, чтоб не нарваться на засаду…
На опушке Хачинского леса мы расстались с Алексеем Кухарченко. Он шел с бывшими приймаками – Васькой, Сенькой и Гришкой – в Рябиновку, где он надеялся уговорить жителей возвратить группе парашюты и наше добро из подобранных ими грузовых тюков.
В поле лунно и тихо. Смутно белеет впереди широкий шлях. Ночь дышит покоем. Но покой этот, я знаю, обманчив. Всюду мерещится мне подстерегающий нас враг…
Впереди обозначились силуэты деревенских хат. С каждым шагом учащенней билось сердце. Пахнуло крепким навозным духом, парным молоком, печным дымком. Запахло деревней. От этой первой моей деревни в тылу врага пахло точь-в-точь как от деревни на Волге, куда я во время школьных каникул ездил к бабушке и дедушке. В деревню мы вошли не улицей, а через чей-то сад и огород, придерживаясь тени яблонь, заборов, построек…
У низенькой двухоконной хаты, придавленной к земле взъерошенной соломенной кровлей, мы остановились, и Николай едва слышно постучал костяшками пальцев сначала в низкую сенную дверь, потом – совсем негромко – по крестовине отражавшего лунный свет кривого, в четыре стеклышка, оконца. За окном заворочались, заговорили приглушенно. Барашков хриплым шепотом проговорил:
– Отчини дверь, мамаша!
В сенях, как назло, громко скрипнул засов, гулко стукнула щеколда, дверь приоткрылась с ужасающим визгом, и мы увидели взлохмаченную бабью голову.
– Выйди, кали ласка, на минуту, – сказал Барашков, озираясь.
Щелястая дверь приоткрылась еще шире, и та же лохматая голова с широко открытыми испуганными глазами сипло пробасила:
– Няма у меня ничого. Кондёр да тюря… Пошто людей по ночам будите?..
Узнав, где живет бургомистр, мы отправились, сопровождаемые взрывом исступленного собачьего лая, туда, куда ткнула пальцем негостеприимная крестьянка. Но не так-то просто найти дом в незнакомом, непробудно спящем селе.
– Возьмем проводника, – предложил я робким шепотом, удивляясь тому, что осмелился давать советы «старичку».
После долгих переговоров у одной из хат нам открыли дверь, и мы заспорили с упрямым селянином – он ни за что не соглашался проводить нас к бургомистру. Барашков протиснулся в узкие темные сени, приказав мне сторожить снаружи. Лай оборвался, и над селом снова воцарилось молчание. Стало до жути мертво и тихо. Только где-то вдали, наверное в соседней деревне, одиноко тявкала беспокойная собачонка. Я оглянулся на волнисто блестевшие окна соседней хаты. Неживой свет луны дробился рябью на неровностях оконного стекла. По спине пробежал озноб. Чьи глаза наблюдают за нами?..
Завербованный Барашковым проводник оказался на диво робким пареньком моего возраста. Зубы его отбивали чечетку. Именно этот стук, верно, и вызвал новый взрыв исступленного собачьего лая.
