Читаем без скачивания Не бойся, это я! - Нора Аргунова

Я начала проводить с Агашей много времени, большую часть дня. Меня уже не оставляла мысль о её благополучии, о том, как она перенесёт зиму. Ей нужна земля. В земле содержатся всякие соли, минеральные вещества. Чего-то Агаше не хватает, не случайно она колупает печку, ест извёстку и сухую глину. Я принялась носить ей землю, песок, свежую глину, куски свежего дёрна с разнообразной травой — с клевером, мышиным горошком, одуванчиком, со стеблями и цветами иван-чая, рвала акацию. И подметала в сторожке каждый вечер перед уходом, чтобы не придрался хозяин. Всё чаще, возвращаясь в дом отдыха, беспокоилась, как бы он не обидел Агашу, этот самодур и пьяница, которого боялись жена и уехавшие в пионерлагерь дети.

Хмурым ветреным утром в саду встретилась хозяйка. Смущённо, но решительно она сказала, чтобы я забирала сурка. Сама бы она ничего, но муж ругается и что ни день, то у них скандалы.

Мы стояли у клетки. Она говорила вполголоса, потому что её муж, с утра подвыпивший, сидел неподалёку на траве. Быстро темнело, казалось, идёт буря. Кролики в сырых неубранных ящиках, затянутых сеткой, вели себя так тихо, будто и они опасались неприятностей.

Я открыла дверцу. Агаша полезла ко мне, но тут же вздрогнула: обломилась и рухнула в малинник ветка.

Хозяин поднимался, перехватывая руками по стволу берёзы, жена затравленно следила за ним. У неё были землистые щёки и спёкшиеся губы измученного человека.

Начинался ливень. Хозяйка побежала к дому.

В сторожке стояли сумерки. Я заперла дверь на засов, спустила Агашу. Посреди комнаты она с тревогой прислушивалась, как молотит по крыше. Я тихо окликнула её:

— Агаша!

Она косолапо шагнула, я взяла её на руки, села у окна.

Перед окном тянулись провода. По одному, низко обвисшему, изъеденному ржавчиной проводу бежала, обрывалась свинцовая капля. Вот полетела, следом натекает, копится другая, и опять с неприятным чувством ждёшь.

Агаша сидела неподвижно. Я нагнулась, чтобы узнать, куда она уставилась, а она подняла глаза, посмотрела на меня серьёзно…

Оказалось, она тоже следила за каплей. С верхнего угла окошка вела взглядом вдоль провода, ждала и косилась на широкий лист крапивы, куда капля должна упасть.

Я оперлась подбородком на тёплую Агашину голову, глубоко вобрала запах её меха.

Так мы сидели, слушая, как затихает дождь, и переезд в тридцатиградусную жару в город, и путёвка, использованная наполовину, — всё было пустяком и не имело теперь значения.

СВОЯ НОША НЕ ТЯНЕТ

— Пойми, — сказал Тарик, — я никогда не уезжал в такой панике.

— Да понимаю, — сказала я, — но как ты себе представляешь? Чтобы я каждый день ездила, да копалась до ночи, да обратно, а утром мне работать?

— Не обязательно каждый день. Володька же остаётся. Если он будет знать, что ты можешь приехать, — это одно. А без контроля сама знаешь… Мику с Фенькой я забираю, так что медведей не будет. Собаки едут все — этих тоже не будет.

— А корм?

— Ты видела, где у меня рыба и мясо хранятся. И овощи. Овощи обязательно мыть. Морковь вдоль нарезать, свеклу — помельче, у косулёнка рот узкий. Серёже рыбу тоже мыть…

— О Серёже можешь не рассказывать. Волкам по два кило?

— Обязательно. Следи, чтобы свою норму каждый получал. А в общем, слушай. Ничего не надо. Последи, чтоб Володька… Теперь насчёт ключей… Алло, ты дома? Я перезвоню, тут телефон нужен.

Звонок.

— Это я опять. В общем, ты Володьку знаешь. Можно на него надеяться? Так что приглядывайся, чего там, в клетках.

— Да ладно, ну. Поняла же.

— Да нет, ты слушай. Еще не всё ты поняла…

В детстве он рисовал, лепил, резал по дереву. Был принят в Суриковское училище, его прочили в скульпторы. У него был ещё и абсолютный слух, и голос, его учили музыке — как знать, он может вырасти пианистом.

Кажется, будущее определено: человек родился с призванием к искусству. Родители могут не волноваться за своего талантливого сына. Раздражало только одно — Тарик много времени тратил на пустяки.

Во втором классе он вздумал завести головастиков. В большом тазу устроил песчаные отмели, илистые топи; там росло, плавало и ползало то же, что растёт и водится вместе с головастиками в природе.

Из мелочи, из чепуховых козявок они вымахали чуть ли не с грецкий орех, шустрый орех с хвостом. У них появились лапки. Тарик подумывал о другом жилье для них, со стенками повыше. Как обставить новое жильё, какая понадобится еда, где её брать — великое множество забот ему предстояло!

Утром, соскучившись у пианино, Тарик вышел на балкон и запустил руки в таз. Сдвинув брови, очень серьёзный, он чистил, подправлял, благоустраивал — он работал. И не слышал, как подошла мать.

Она выхватила таз у него из-под носа. Рывком подняла тяжёлый таз и выплеснула головастиков на мостовую с четвёртого этажа.

Тарик так и остался сидеть на корточках. С его рук капала вода. Запрокинув голову, он не мигая смотрел матери в лицо… Прошло много лет, а она до сих пор помнит тяжёлый взгляд восьмилетнего сына.

Но воспитание продолжалось в том же духе. У Тарика жила белая мышь. Кто-то обрубил ей хвост, и звали её Куцая. Много раз Тарик держал белых мышей, но Куцая оказалась особенной. Она отличала шаги и голос хозяина, издалека чувствовала его приближение, а такими способностями обладает не всякая мышь.

…Он открывает клетку. Куцая спрыгивает на подоконник, суетится на краю, пока Тарик не подставит ей ладонь. Она ныряет в рукав, и на плече Тарик чувствует тепло её шёрстки. Цепляясь коготками за кожу на его груди, она спускается за пазуху, и он смеётся от щекотки. У Тарика под рубашкой мышь укладывается спать. Теперь перепиливайте его тупой пилой, бубните нотации хоть до ночи — он неуязвим. Он не один. При нём собственный карманный зверь, портативный зверь. Зверь — комик от природы; стоит только взглянуть, как эта мышь моется или делает важное дело — капает. Капает, чистёха, только в одно место — в пепельницу.

— Тарик, сложи ноты. Сколько раз тебе говорили — убирай за собой ноты!

Тарик не слышит: он трясётся от смеха. Куцая капает серьёзно, сосредоточенно, надо видеть полную глубокой мысли мышиную физиономию в эту минуту!

Летом Тарика повезли на юг. Взрослые не разрешали, но он всё-таки взял Куцую с собой. Однажды, вернувшись с пляжа, он нашёл клетку пустой. Дверка была приоткрыта.

— Ты забыл её запереть, — сказала мать. Но Тарик отлично помнил, что запер клетку. Ещё бы! Он никогда не видел такого количества кошек, как здесь. Это были какие-то кошачьи джунгли.

Тарик почти не искал её. Где искать? Он только, сжимая зубы, отгонял, отталкивал от себя жуткую картину: кошка играет с белой мышью.

В Москве, чтобы утешился, ему купили аквариум. Но и за аквариум ругали — как можно потратить вечер на рыб! Он подобрал на улице котёнка стали ругать за котёнка.

Тарик срывал с вешалки пальто, подхватывал котёнка и отправлялся спать на чердак. Он ложился там на пол, засовывал руку за пазуху, к котёнку, и засыпал. А утром отправлялся не в училище, а в Зоопарк. Теперь вините его, взрослые, за то, что он прогуливает уроки, что стоит перед клеткой и зарисовывает львицу.

Он так часто бывает в Зоопарке, что многие звери узнают его. Львица Рита встаёт, когда Тарик её подзывает. У Риты чуть великовата голова, но в том-то и дело. У неё крупные черты: большой лоб, большие щёки, ясные большие глаза. Смотрит открыто, смело. Такой зверь может защитить. Кто-нибудь начнёт приставать: «Рита, ко мне!» — и возле Тарика вырастает львица…

А к вечеру приходилось возвращаться домой. Вот Тарик идёт по двору своей походочкой — медленный крен влево, крен вправо, тяжёлые плечи опущены, взгляд исподлобья, но добродушный.

Девчонки, прыгающие через верёвку, кричат: «Тарик, здравствуй!» Большие ребята стоят кучкой: «Привет, Тарик! Тарик, здорово!» А один бежит навстречу с авоськой. На ходу шлёпнул Тарика по плечу, болезненно сморщился, затряс кистью, делая вид, что ушибся о железные мускулы.

Женщины на скамейке замолкают. Тарик здоровается, они провожают его доброжелательным взглядом. Они знают, что у парня неприятности дома и в школе. Но вот он уважает старших. И у него есть свой интерес в жизни. Попробуй кто-нибудь при нём бросить камень в кошку! Он охотно возится с малышами, пускает к себе смотреть животных. Этот — выправится…

Дома тяжело, как свалившееся на семью несчастье, переживали поворот в судьбе Тарика и не верили, не могли поверить, что такое — навсегда. Что огрубевшие от работы пальцы (больше не пробегут по клавишам, рисовальные альбомы отложены на годы, а может быть, тоже навсегда.

Тарик уехал из Москвы. Он поступил работать на зообазу, где животных держали для киносъёмок. Он их кормил, выгуливал, чистил клетки. И помогал директору зообазы, когда животных снимали для фильма.