— Хотим, — ответили те. — А им?
— А они пусть как хотят…
И он сыграл сначала "Вальс цветов", потом несколько вальсов Штрауса, и закончил Седьмой Симфонией Моцарта, так хорошо всем известной, часто звучащей на тех каналах и частотах, где звучит классическая музыка — и считающейся мажорной вещью, но ему в ней слышались надрыв и плачь, которые пытаются заглушить смехом. Вся школа слушала его, забыв про уроки. Никто не знал, что это были любимые мелодии его бабушки. А для него это стало, как избавление от боли — он вычистил и зашил рану, наложил бинты и начал выздоравливать.
* * *
Широкая тропа, обнаруженная Маргаритой по другую сторону ручейка, становилась все заметнее, ровнее и утоптанней. "Ну вот, наконец-то! Ясно же, по такой тропинке ходят люди, и ходят часто: вон какая она — ровная дорожка!.. Наверняка выведет на дорогу или хотя бы на проселок… А потом в какую сторону? Ну, ладно, выйду к какой-нибудь деревне, а там спрошу. Наверное, еще не очень поздно…"
Было уже темно — настоящая ночь. Где-то ухала сова и Маргарита прислушивалась, сжимая в руке зажигалку, не слышится ли волчий вой. Но не слышала ничего, кроме уханья совы и собственного дыхания и шагов, шуршания по сухой хвое. Она шла уже довольно долго, начинала уставать и старалась не бояться, но вспомнились слова: "Там-то уж ни дорог, ни поселков, заблудишься в две минуты, и тропинки такие, что и не разглядишь…"
— Ну вот же — нормальная тропа, — шептала она себе. — Как же так могло получиться? Не может быть, чтобы я перешла шоссе! Мистика какая-то!.."
Вдруг тропа расширилась, под ногами зашелестела трава, в лицо дунул ветер и пахнуло открытым пространством и Маргарита увидела, что вышла то ли на луг, то ли на очень большую поляну. Над головой виднелось небо — серо-синее, в рваных тяжелых облаках, и на фоне его тусклой синевы проступал неровный черный контур верхушек сосен. Пространство казалось настолько большим, что она даже начала искать глазами огни города, надеясь, что вышла на те самые луга, что спускаются к Днепру. Но немного света оставалось только в высоте, по сторонам же темнота была непроглядной. Маргарита сделала еще шаг, под ногой чавкнула жижа и она испугалась: "Болото?! Кранты!!" Сыростью не пахло, но… ничего, ничего абсолюто не было видно — точно: хоть глаз коли…
Свет зажегся так внезапно и близко, что она вздрогнула. Горячий желтый свет пробивался сквозь шторки в цветочек и освещал некрашенные покосившиеся ставенки. "Деревня… Наконец-то! Я вышла к какому-то поселку! Какие-ни есть, а все же люди, не бросят городскую дуреху не произвол судьбы…"
Раздался скрип несмазанных дверных петель и звонкий лай — похоже, собачка была маленькая. Из открытой двери упала полоса такого же горячего желтого света, но дверь эта располагалась с другой стены дома, и этой открытой двери Маргарита не видела, а видела только крылечко в три ступеньки, и на эти ступеньки легла бесформенная тень открывшего дверь, а собачка — действительно маленькая — закрутилась возле ног хозяина, потявкивая.
— Кто-й то там? — раздался скрипучий старческий голос, непонятно — мужской или женский.
— Извините, — закричала Маргарита. — Я заблудилась! Я городская, ничего здесь не понимаю…
— Не голоси, я, поди, не глухая, — заворчал голос. — Ясно, что городская, ни один деревенский дурак в такую глухомань не забредет… Ну, заходи, городская, не через ночь же нам говорить…
— А собачка ваша?..
— Не тронет собачка, не боись…
Подойдя ближе, Маргарита разглядела жилище: это был один из тех домишек, что еще догнивают кое-где среди русских северных лесов — бревенчатый сруб, высокая крыша с поломанным резным коньком и когда-то расписные ставенки. Доживают в таких домиках древние старики, на ремонт у них нет ни денег, ни сил, да и сами они часто не понимают уже, где они и отчего так задержались на этом свете…
"Ну и избушка! Куринных ножек не хватает!" — думала Маргарита, подходя к двери, потому что домик и правда был таким, каким в детских книжках изображают избушку на курьих ножках.
На крылечке, придерживая открытую дверь, стояла невысокого роста старушка, ничуть не похожая на Бабу-Ягу: личико у нее было хоть и морщинистое, а кругленькое и даже румяненькое, носик — маленький и вздернутый, длинные зубы изо рта не торчали и костяной ноги не наблюдалось. Одета старушка была в те непонятные длиннополые одежды, в каких и ходят старушки в таких забытых Богом и людьми деревнях, а голова ее была повязана, по стародавнему русскому обычаю, двумя платками: нижним белым, закрывающим лоб и щеки, и цветным, из-под которого выглядывает контур белого. Правда, цвет в данном случае уже не просматривался и платок казался черным. У ног старушки вертелась рыжая лохматая собачка и весело таращилась на неожиданную гостью, словно говорила: "Во, как славно-то, в кои веки гости к нам…"
— Ну, заходи, заходи, невдаха, — приглашала бабулька, — отдохни маленько…
— Мне бы вернуться побыстрей… — и тут Маргарита почувствовала, как сильно она устала.
— Вернешься-вернешься, — старушка глядела доброжелательно и с сочувствием. — Только обождать надо, а то гляди, темень какая! Как луна выйдет, так и пойдешь.
— Луна? Тучи же, все небо закрыли. Как луна выйдет?
— Выйдет-выйдет, — заулыбалась старушка. — Я уж ее попрошу. А ты заходи. Да не бойся, я тебя не съем. А то говорим ночью под небом — мало ли, кто услышит…
"Есть такие люди — хуже зверей", думала Маргарита, поднимаясь на крылечко и пригибаясь под низкой притолокой двери. — "Странная какая бабулька… Как я устала-то, мама дорогая… Как же я дойду-то? И неизвестно еще, сколько идти. Глухомань, говорит… Так и кто может нас тогда услышать?.."
Избушка — одна квадратная комната без прихожей — снаружи выглядела маленькой, почти игрушечной, этакий покосившийся, почерневший от времени теремок, внутри же оказалась гораздо просторнее, чем можно было предположить. Конечно, не хоромы, но места хватало и для русской печи, хоть и уменьшенных размеров, для столика возле окошка и двух табуретов по сторонам, длинной широкой лавки у одной стены и огромного черного, обитого железом по углам, сундука у стены напротив. Столик покрыт был скатертью из неотбеленного полотна, вышитой красными и черными петухами. Посреди стола пыхтел самовар, пуская из трубы дым, который поднимался к низкому потолку, но не клубился там, а куда-то исчезал — наверное, в потолке были дыры и туда-то и вытягивало дым. На подоконнике горела свеча в глинянном черепке, обтянутом лоскутом тканной золотом церковной парчи — от этого свет и получался красно-желтым, и требовалось совершенно невероятное усилие воли, тобы отвести взгляд от этой светящейся изнутри парчи. Только шторки на маленьком окошке были обыкновенные, какие часто нравятся старушкам — ситец в мелкий цветочек. Несмотря на то, что горела всего одна свечка, и то приглушенная импровизированным абажуром, было светло, и Маргарита разглядела стены, увешанные пучками сушеных трав, ухват возле печи и глинянные горшки там же, деревянные бадейки возле двери и неподвижную сову на выступе печи под потолком. Как и положено сове, птица таращила круглые желтые глаза. «Чучело» — подумала Маргарита. В этот момент сова моргнула и повернула голову, уставясь на вошедшую, словно говоря: "Сама чучело!" Нигде не было видно кровати и Маргарита решила, что бабулька спит на печи: "Ну, тогда она спортсменка — в ее-то немалые годы карабкаться наверх…"
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
