— Вы еще долго будете плакать?
— Вы… вы жестоко поступили со мной! — всхлипывая, отвечала ему сестра.
— Это в чем?.. что увез шалуна?.. не дал ему проститься ни с кем? — насмешливо спрашивал Федор Андреич и строго продолжал:- Мне нужно было проучить его — это ему было наказанием.
— Наказывая виноватого, вы забыли, что оскорбляете… — раздражительно перебила его Настасья Андреевна.
— Полноте! что за оскорбление! — нахмурив брови, резким голосом заметил ей брат.
Настасья Андреевна замолчала и кротко спросила:
— Петруша приедет после экзамена?
— Нет! я его намерен проучить за его упрямство, и он до Рождества не будет дома. Он это знает.
Настасья Андреевна гордо подняла голову и твердым голосом сказала:
— Братец, так я поеду в город к нему!
— Не нужно-с! — сердито отвечал Федор Андреич.
— Я… я завтра поеду! — отчаянным голосом сказала Настасья Андреевна.
Глаза ее засверкали и встретились с не менее блестящими глазами брата. Они переглянулись, как бы измеряя силу друг друга.
— Вы можете делать, что вам угодно! — вставая, холодно сказал Федор Андреич.
— Я еду! — пробормотала едва внятно Настасья Андреевна.
И они разошлись по разным дверям. Настасья Андреевна, уходя в залу, оглянулась на своего брата, который мерными шагами вышел на террасу.
Глава VIII
Гроза
Сборы к отъезду Настасьи Андреевны произвели большую суматоху в доме. Это был ее первый выезд из деревни с тех пор, как она родилась в ней. Сама она ходила как потерянная; ей было дико, что она пошла против воли Федора Андреича, которому с детства привыкла повиноваться. Но любовь к приемышу так была сильна в ней что она не побоялась прогневить брата, лишь бы только повидаться с Петрушей, благословить его на новую жизнь и дать ему наставление, как вести себя в ней.
Накануне отъезда Настасьи Андреевны Аня всю ночь трудилась над письмом к Петруше, которое посылалось тихонько с человеком, сопровождавшим Настасью Андреевну. Много труда стоило Ане изложить письменно все происшествия после его отъезда. Она раз восемь переписывала письмо и наконец, рассердясь, запечатала его своим колечком.
Ключи были оставлены Федору Андреичу, а он передал их Ане, которая и заняла роль хозяйки.
Отсутствие Настасьи Андреевны ни на кого не имело грустного впечатления; напротив, все были веселы за столом, даже жена учителя решилась говорить. Федор Андреич сам подчинился веселой молодой хозяйке, у которой были большие упущения по хозяйству; но детский испуг, вызвавший краску на щеки, без того уже розовые, и желание загладить предупредительностию ошибку — обезоруживали угрюмого хозяина и расправляли его нахмуренные брови.
Выдался день, что у Ани всё хозяйство шло наизворот, — Федор Андреич рассердился; хотя гнев его обрушился на повара, но Аня тихонько поплакала. Следы слез были открыты Федором Андреичем, и, вместо всяких упреков, он предложил ей ехать кататься.
Так как для живого характера Ани в деревне не было развлечений, то она с радостью приняла предложение и побежала одеваться.
Но туалет ее не был многосложен. Дорожного зимнего капора ей не хотелось надеть, а летней шляпки не было, и она, накинув белый кисейный вуаль на голову и взяв зонтик, сошла на крыльцо. Федор Андреич со старичком хлопотали около рысака, запряженного в длинные беговые дрожки.
— Вы не трусливы? — спросил Федор Андреич, садясь осторожно на дрожки и собирая вожжи.
— О нет! — гордо отвечала Аня.
— Помните, что ноги надо держать осторожнее, когда будем на гору въезжать.
— Я знаю-с, — садясь проворно, сказала Аня.
— Ну, пускай! — сказал Федор Андреич кучеру, державшему под уздцы лошадь, которая быстро рванулась с места.
— Тс-тс! — произносил Федор Андреич, осаживая ее и заставляя идти шагом, пока раскрывали ворота.
Старичок с беспокойством следил за лошадью и, когда выехали из ворот, закричал:
— Аня, ноги, ноги! братец, осторожнее!
Аня весело кивала головой, как бы поддразнивая старичка, который долго оставался на крыльце, приложив руку к глазам.
Лошадь горячилась; но Аня была совершенно покойна, не потому, что была уверена в искусстве Федора Андреича, а скорее по детской беспечности и желанию чего-нибудь нового. Проезжая деревню, Аня радушно отвечала на низкие поклоны баб и мужиков, высыпавших смотреть на барина.
— Ну, куда хотите? — спросил Федор Андреич, выехав за околицу.
— В лес! ах, пожалуйста, свезите меня в лес! — отвечала Аня и несколько тише продолжала:- Мне говорили, что там много ягод!
— А кто это вам сказывал?
— Дуня!
— А-а-а!
Они ехали по узенькой дорожке, проложенной между золотистой рожью. Солнце начинало садиться и, яркими своими лучами рассыпаясь по чистому небу, манило в бесконечную даль, где чернелся лес, сквозь который, как зарево пожара, просвечивалось оно. Дорога была гладкая. Федор Андреич усилил бег лошади и спросил Аню:
— Не боитесь?
— Нисколько! напротив, очень весело.
— Если так, то держитесь крепче: я пущу лошадь во всю рысь.
Аня слегка обхватила Федора Андреича рукой, а другою уцепилась за подушку дрожек.
— Крепче, крепче держитесь! — твердил Федор Андреич и пустил лошадь.
Лицо его ожило; он с напряжением следил за лошадью, прищелкивал языком и, казалось, весь перешел в вожжи, которые держал, как ученый кучер.
Аня же, поджав свои ноги, держась за Федора Андреича и приложив свою голову к его плечу, звучно смеялась и в то же время щурилась от быстроты мелькавших перед ней колосьев ржи.
Въехав в лес, Федор Андреич утишил бег лошади, повернул голову к Ане и, поцеловав ее в лоб, спросил:
— Ну что?
От неожиданной ласки Аня покачнулась назад; дрожки, наехав в ту минуту на кочку, подбросили ее, как мячик, кверху, и она очутилась на земле.
Страшный крик вырвался из груди Федора Андреича. Он бросил вожжи, соскочил с дрожек и кинулся к Ане, которая уже стояла на ногах и, дрожа всем телом, силилась улыбаться. Она не столько испугалась своего падения, сколько крика Федора Андреича и его бледности.
— Не ушиблись ли вы? — нетвердым голосом произнес Федор Андреич.
— Мне ничего! — пугливо отвечала Аня, очищая свое платье и собирая свои волосы, рассыпавшиеся при падении. Она стала искать гребенку свою, но собрала только мелкие куски и, держа их в руках, со слезами глядела на них.
Федор Андреич, заметив сломанную гребенку, рассердился:
— Вот ваши шалости, вот до чего они вас доводят! Ну что вы теперь будете делать с вашими волосами?
Аня поспешно разняла их на две косы и стала заплетать.
Федор Андреич молча ждал окончания, и когда Аня, забросив свои косы назад, взглянула на него, гнев уже исчез с его лица. Она робко сказала:
— Я вас рассердила?
— Признаюсь, вы хоть кого из себя выведете.
Тут только он хватился лошади; но ее не было видно.
— Боже мой! где она? чтоб не сломала себе ноги! — в отчаянии воскликнул он и чуть не бегом пустился, свистя пронзительно.
Невдалеке послышалось ржание. Федор Андреич пошел тише и свободно вздохнул. Аня первая открыла дрожки, которые, зацепись колесом за молоденькое дерево, стояли боком, а лошадь спокойно щипала дубовые листья с отростков и, махая хвостом, отгоняла докучливых комаров, усевшихся у ней на спине.
Федор Андреич заботливо осмотрел лошадь и дрожки и, найдя, что всё было в целости, вывел лошадь на дорогу и сел на дрожки, сказав Ане:
— Извольте садиться; теперь уж некогда, делать прогулки: пора домой.
И он посадил Аню вперед и, когда лошадь тронулась с места, прибавил:
— Не бойтесь: я тихо поеду; но всё-таки держитесь за меня, а то опять упадете!
— Я уж не упаду-с, — отвечала Аня, уклоняясь.
— Вздор! сидите смирно! — резко сказал Федор Андреич.
И он пустил лошадь маленькой рысью.
По лицу Ани можно было заключить, что ей не нравилась заботливость Федора Андреича; она кусала губы, вертелась и вдруг вскрикнула:
— Стойте, стойте!
Федор Андреич остановил лошадь и тревожно спросил:
— Что такое?
Аня соскочила с дрожек и, сказав: «Я забыла зонтик», пустилась бежать назад.
— Экая шалунья! — сердито сказал Федор Андреич и крикнул громко:- Назад! назад!
Аня остановилась и тихо пошла к дрожкам.
— Назад! — повторил Федор Андреич, и когда Аня подошла к нему, он спросил своим сердитым голосом, страшно хмуря брови: — Куда вы так бежали? а?
— Взять зонтик!
— И для такой дряни стоит бежать за версту?.. Садитесь! — повелительно прибавил Федор Андреич.
Аня села, и ей стало страшно одной в лесу с сердитым Федором Андреичем, у которого лицо никогда еще не казалось ей так угрюмо, а глаза так блестящи, как теперь. Сердце у ней застучало, и она готова была бежать от него.
