В Париже – как, впрочем, и везде, – у Медной Венеры появился любовник: молодой, даже до двадцати в те времена еще не дорос, и несусветно красивый – ну ни дать ни взять граф Альфред д’Орсе, только сбривший бородку и зачем-то переодевшийся нищим студентом! Молодой человек – звали его Вольдемар Шуазель – и вправду был гол как сокол, однако графиня Закревская содержала его с поистине королевской щедростью. Видимо, свою благодарность красавец Вольдемар выказывал ей столь усердно, что Медная Венера нипочем не пожелала с ним расставаться, когда пришло время возвращаться в Россию. Какими-то немыслимыми происками и за немыслимые деньги она купила молодому человеку титул маркиза и вознамерилась привезти его в Россию… чтобы там представить как соискателя руки своей дочери! Да-да, Аграфена Федоровна была так влюблена, так развращена и в то же время так практична, что намеревалась держать Шуазеля в своем доме – как мужа Лидии!
Ее извиняло только одно – в Париже (в этом, ох, рассаднике всех грехов!) совершенно такая же история вершилась у всех на виду и на слуху: премьер-министр Тьер открыто сожительствовал с мадам Дон, на дочери которой он был женат. И, поскольку он сначала связался с мадам, а потом женился на мадемуазель Дон, Аграфена Федоровна со свойственной ей наивностью – или апломбом, кто как хочет, так и назовет, – решила пойти тем же путем.
От любви Аграфена Федоровна вовсе спятила. Для начала она поселила маркиза в своем доме и стала выдавать его за друга семьи и в то же время учителя дочери – учителя пока что французского языка, а всему прочему ее предстояло научить после заключения брака.
– Никогда в жизни! – вскричала Лидия, когда маменька объяснила, почему Шуазель теперь живет в их доме и сопровождает их на прогулках. – Отец этого не допустит! Он хочет для меня блестящей партии, а не…
Аграфена Федоровна легонько шлепнула дочь по губам, чтоб лишнего не болтала. Рукоприкладство вообще было у нее в ходу для всех домашних, она даже мужа бивала за особые провинности. Например, за то, что однажды невпопад рассказал историю, напугавшую мать, он был так отхлестан, что появился в присутствии с багровыми щеками, что было отмечено одним насмешливым мемуаристом как случай внезапно разразившейся крапивницы.
Лидия примолкла, вспомнив, что отец ее был классическим подкаблучником. И, как бы ни хотел он устроить дочери достойный брак, а все же смирится с решением жены, иначе она его просто живьем съест. Аграфене Федоровне наплевать будет на сплетни, на злословие – она прекрасно понимает, что положение московского губернатора вынудит людей принимать Шуазеля и оказывать ему хотя бы внешнее уважение. А что там болтают между собой – ерунда. Никто ведь не обращает внимания на злословие по поводу «всезапретителя Арсеника». Пускай болтают, а Васька слушает да ест!
Да, Лидия примолкла, однако это не значило, что она смирилась. Она хотела выйти замуж за настоящего, а не фальшивого маркиза, графа или князя; тем паче не желала делить своего будущего мужа ни с кем (она была сообразительна не по годам, и замыслы материнские прозрела весьма скоро!). Упрямая маман была непреклонна, дочь тоже славилась своим упрямством… Но кто знает, может быть, Аграфене Федоровне удалось бы добиться своего (она ведь была из тех, кто, словно пила, перепилит даже чугунное упрямство толщиной в бревно!), кабы не приключился в Париже ужасный конфуз.
В один из дней пропал у Аграфены Федоровны баснословной цены жемчуг. Она унаследовала от «прекрасной Степаниды» почти двадцатиаршинную нить (именно ее спустя несколько лет увидит Дюма-отец на шее любовницы своего сына). Конечно, грешили на прислугу – а на кого же еще? Всякая прислуга – враг в доме! – а пуще всего – на гувернантку. Та билась в истерике, отрицая вину.
Вызвали полицию. Явился комиссар в сопровождении ажанов, произвели обыск сначала в пожитках гувернантки. Ничего не сыскали, начали потрошить прислугу, опять же не нашли ни одной жемчужинки, не то что нитей, и многоопытный комиссар только решился было посоветовать госпоже графине внимательней проверить свои вещи (хотя и понимал, что у этой русской графини должно быть столько вещей, что их просто невозможно проверить!), как вдруг один из агентов что-то шепнул ему.
– Ах да! – сказал комиссар. – Мы еще не были в комнате учителя!
– Что за нелепость! – воскликнула госпожа графиня. – Это не просто учитель, а… – Она чуть не ляпнула: «Мой любовник!», но вовремя прикусила язык, а оттого слова «друг дома» прозвучали нечленораздельно.
– Ничего страшного, – любезно сказал комиссар, – это всего лишь формальность.
Собственно, обыск и впрямь оказался лишь формальностью, ибо под тюфяками буквально через пять минут были найдены пресловутые жемчуга, аккуратненько распростертые во всю длину и ширину кровати – так, чтобы спать на них было удобно и новоявленный маркиз Шуазель не уподобился известной принцессе на горошине.
Скандал произошел неописуемый, молодого человека повлекли в узилище, хотя он порывался выброситься из окна и убиться насмерть, чтобы доказать свою невиновность… Однако бесчувственный комиссар решил, что, со второго этажа выкинувшись, не слишком-то убьешься, а вот сбежать, пожалуй, будет в самый раз – и доказать невиновность не позволил.
О Шуазеле более никто и ничего не слышал… Наутро, шокированная до глубины души, испугавшаяся скандального разбирательства, графиня Закревская покинула Париж, бросив впопыхах половину вещей (жемчуга она прихватить не забыла, конечно!) и проклиная свою доверчивость.
Лидия утирала маменьке слезы, смачивала виски уксусом, слушала истошные истерические вопли… И молчала о том, что Аграфена Федоровна по простоте душевной, а вернее, по непомерному своему самомнению (она ведь считала себя умнее всех на свете, прочие были глупцы и дураки, она одна – умница-разумница!) попалась на самую банальную и даже примитивную уловку, благодаря которой русские – да и не только русские! – баре исстари избавлялись от зловредной и болтливой прислуги. Подложить лакею или горничной какую-то драгоценность, обвинить в краже – и кто поверит ее оправданиям?!
Вот так и Лидия подложила под тюфяк «друга дома» знаменитые жемчуга… Ибо, повторимся, повзрослела она рано и была не только вертлява, но и довольно хитра.
Но огорчать маменьку признаниями Лидия, понятно, не стала, поэтому Аграфена Федоровна скоро перестала рыдать, а потом и вовсе успокоилась, позабыла маркиза Шуазеля и более его судьбой не интересовалась: нашлись в России другие интересы, может быть, внешне не столь прекрасные, но в своем роде тоже очень даже ничего! А некоторые даже имели свои собственные, не покупные титулы!
