Читаем без скачивания В лабиринте - Ален Роб-Грийе

Но сквозь стекла окон, которые тянутся вдоль плоских фасадов, ни внизу, ни на одном из этажей высоких, однообразных домов не просвечивает ни единый лучик света. И хотя эти окна снаружи не закрыты ставнями, а изнутри – шторами, они черны и голы так, словно весь дом необитаем, и лишь порой, под каким-то случайным углом, в них мимолетно сверкнет мгновенный отблеск фонаря.

Мальчуган шагает, как солдату кажется, все быстрей и быстрей, и, вконец измученный, тот уже не поспевает за своим проводником. Крохотная фигурка в черной накидке, из-под которой выглядывают две ноги в узких черных штанах, все больше удаляется. Солдат поминутно опасается совсем потерять ее из виду. Внезапно она возникает в свете фонаря много дальше, чем он предполагал, затем сразу же тонет во мраке и снова становится незримой.

Мальчуган, который с самого начала избрал далеко не прямой путь, того и гляди, может скрыться из глаз в какой-нибудь примыкающей улице. К счастью, свежий снег на тротуаре хранит отпечатки его шагов – одинокие следы на девственной целине снежного покрова, лежащего между цепочкой зданий и параллельным краем канавы, – отпечатки, несмотря на быструю ходьбу, весьма отчетливые, хотя рифленые, елочкой, каучуковые подошвы посредине круга, на каблуке, оставляют неглубокие вмятины на тонком слое свежевыпавшего снега, покрывшего дорожки, к тому же за день утрамбованные пешеходами.

Но вот след внезапно обрывается перед дверью, точно такою же, как все прочие, но с неплотно прикрытою створкой. Приступка порога очень узкая, так что можно, не ставя на нее ногу, разом через нее перешагнуть. В глубине коридора – свет. Слышно тиканье часового механизма выключателя, похожее на «тик-так» огромного будильника. В конце коридора начинается довольно узкая лестница, делающая коленчатые повороты под прямым углом; ее короткие пролеты разделены небольшими четырехугольными площадками. Поэтажные площадки, несмотря на множество дверей, которые на них выходят, лишь чуточку просторней. На самом верху – запертая комната, где мало-помалу серым слоем оседает пыль: на столе и мелких вещицах, громоздящихся на нем, на камине, на мраморе комода, диван-кровати, на вощеном полу или суконных тапочках…

По свежевыпавшему снегу тянется ровный и прямой след. Он тянется часами – правая нога, левая нога, правая нога, и так часами. А солдат все шагает как автомат, ошалев от усталости и стужи, машинально передвигая ноги: одну, за ней другую, не будучи даже уверен, что он движется вперед, потому что у него под ногами в одних и тех же местах возникают все те же ровные отпечатки. Расстояние между следами, которые оставлены каучуковыми рифлеными подошвами, соответствует длине его шага – шага человека, вконец обессиленного усталостью, и солдат, естественно, предпочитает ступить в уже проложенный след. Его башмаки размером немного больше оставленных отпечатков, но на снегу эта разница едва заметна. У него внезапно возникает ощущение, что он уже здесь проходил, опередив самого себя.

А снег все падает густыми хлопьями, и едва различимые следы, оставленные мальчуганом, быстро заполняются снегом, начинают утрачивать отчетливость и, по мере того как расстояние между солдатом и мальчиком увеличивается, угадываются все труднее, так что самое их существование вскоре становится сомнительным: какие-то едва заметные вмятины на гладкой пелене, к тому же порою вовсе исчезающие…

Солдату кажется, что он окончательно потерял след, но вдруг, совсем неподалеку, под фонарем, он видит поджидающего его мальчугана, закутавшегося в черную, побеленную снегом накидку.

– Это здесь, – говорит мальчуган, указывая на дверь, такую же, как все прочие двери.

Электрическая лампочка раскачивается на длинном шнуре, и человеческая тень медленно, подобно маятнику метронома, раскачивается на деревянном полотнище закрытой двери.

Ночью солдат внезапно пробуждается. Свисая с потолка, горят синие лампы. Три лампы, повешенные вдоль большой оси продолговатой залы. Солдат разом сбрасывает одеяла и, спустив ноги на пол, усаживается на краю кровати. Ему приснилось, что прозвучала тревога. Он находится в извилистом окопе, стенки которого возвышаются вровень с его лбом; в руках у него что-то вроде продолговатой гранаты или мины замедленного действия, механизм которой он уже запустил. Он должен, не теряя ни минуты, ее забросить. Он уже слышит тиканье часового механизма, похожее на «тик-так» огромного будильника. Но он застывает с гранатой в руке, закинутой назад для броска, и непонятным образом все более цепенеет, не в силах пошевельнуть хотя бы пальцем, а мгновение взрыва тем временем близится. Он издает вопль и только тогда просыпается.

Все остальные продолжают спокойно спать. Очевидно, ему только снилось, что он кричит. Приглядевшись внимательней, он обнаруживает, что у соседа глаза открыты: заложив обе руки под голову, тот уставился прямо перед собой в полумрак спальни.

Отчасти надеясь отыскать воду для питья, отчасти пользуясь жаждой как предлогом, солдат встает и, во избежание шума не надевая башмаков, покидает вереницу коек и направляется к двери, через которую прежде вошел в комнату. У него жажда. Не только сухо в горле, но, невзирая на стужу, горит все тело. Он подходит к двери, пытается нажать ручку, но замок не поддается. Он не осмеливается дернуть слишком сильно, опасаясь всех перебудить. Видимо, дверь заперта на замок.

Охваченный паническим страхом, он оборачивается и замечает, что окна, нарисованные черным на стене, – ложные окна, – теперь оказались слева от него, а когда он впервые вошел в помещение, они находились справа. Тут он обнаруживает в дальнем конце прохода, образованного двумя рядами коек, другую, такую же точно, дверь. Сообразив, что он ошибочно пошел не в ту сторону, он снова пересекает длинную залу и пробирается меж двух рядов растянувшихся на койках тел. Глаза у всех открыты, и, пока он идет, все глядят на него в полном молчании.

И действительно, другая дверь с легкостью открывается. Умывальники находятся в конце коридора. Солдат осведомился об этом перед тем, как улечься в постель, еще на лестнице. Он хочет поправить зажатый под мышкой сверток в коричневой бумаге, но вдруг вспоминает, что оставил его без присмотра под подушкой. Он тут же закрывает дверь и поспешно возвращается к своей койке. С первого взгляда он обнаруживает, что подушка придвинута теперь вплотную к вертикальным металлическим брусьям изголовья; подойдя, он убеждается, что коробки на месте нет; он переворачивает подушку и, словно желая окончательно удостовериться в пропаже, переворачивает ее дважды; наконец он выпрямляется, не зная как быть. Однако на голом матрасе нет и одеяла. И тогда солдат узнает – чуть подальше, через три койки от этой, – пустую кровать и на ней отброшенное и скомканное одеяло. Он просто ошибся койкой.

На его кровати все на месте: одеяла, подушка, сверток. А под кроватью – башмаки и свернутые обмотки. Солдат снова укладывается в постель, так и не выпив воды. И хотя в горле у него пересохло, уже не хватает сил возобновить попытку – пуститься по темному лабиринту коридоров на далекие, возможно безуспешные, поиски воды. Пока им владело лихорадочное возбуждение ночного кошмара, он быстро прошел туда и обратно через спальню. Теперь он больше не в силах сделать ни шага. К тому же он не может выйти с большой коробкой в руке, не возбудив или не укрепив напрасные подозрения; его недавние поиски воды позволили ему слишком явственно это заметить. Он спешит укутать одеялом ступни и колени, распрямляется и кое-как натягивает на себя второе одеяло. И снова он шагает по снегу вдоль пустынных улиц, высоких плоских фасадов, которые нескончаемо тянутся, безликие, похожие один на другой. Весь путь помечен черными столбами фонарей, со старомодным изяществом украшенных стилизованным орнаментом, и в белесом свете дня их лампочки сияют желтым светом.

Солдат торопится изо всех сил, однако не бежит бегом, словно опасаясь погони, опасаясь, что слишком явное бегство вызовет подозрение прохожих. Но сколько хватает глаз, в серой дали, на всей прямизне улицы, не видно ни одного прохожего, и всякий раз, как солдат оглядывается, в то же время продолжая путь и не замедляя шага, он убеждается, что никакие преследователи ему не угрожают: в одну и другую сторону тянется пустынный тротуар, а на нем только вереница следов, которые оставили подбитые гвоздями башмаки, и лишь кое-где (в тех местах, где он оборачивался) следы эти слегка искажены.

Солдат ждал под фонарем, на углу какой-то улицы. Он глядел на угловой дом по другую сторону мостовой. Он уже давно разглядывал этот дом и вдруг заметил, что в одной из комнат второго этажа собрались люди. То была довольно просторная, с виду пустая комната в два окна; какие-то тени перебегали от одного незанавешенного окна к другому, но никто не приближался к стеклу. В глубине комнаты солдат различал в полумраке лишь мертвенно-бледные лица. Стены помещения были, должно быть, очень темными, и потому эти лица так выделялись из сумрака. Ему показалось, что люди в комнате о чем-то переговариваются, совещаются, показывают на улицу, – их выдавали белевшие во тьме руки. Они наблюдали за чем-то, что находилось за окном, и, по-видимому, повод для спора был основательный. Солдат вдруг сообразил, что речь могла идти только о нем: ни на тротуаре, ни на мостовой не было ничего больше, что могло бы привлечь их внимание. Для отвода глаз он стал озираться по сторонам, вглядываться в даль, оборачиваясь то вправо, то влево, всем своим видом показывая, что он кого-то ждет и ему нет дела до этого дома, напротив которого он случайно остановился.