Читаем без скачивания Метафизическое кабаре - Мануэла Гретковска

Ходили слухи, что Колдунов торгует иконами. Он бывал богат, приглашал к себе православных сановников на икру с шампанским. Потом не имел ни гроша, чтобы заплатить прислуге и на собственное скромное содержание. Через какое-то время снова сорил деньгами. Он говорил, что получает проценты из банка. Тратит их и ждет следующей выплаты. Тратил он много. Держал кухарку, уборщицу, чтеца и церковного певчего. С певчим мы сталкивались на мраморной входной лестнице. Я приходила пунктуально и слышала последние песни.

— Давай, давай, Сережа! — гикал Колдунов, — Иисус слушает!

Высокий, худой, как органная трубка, Сережа кланялся и исчезал без единого слова. Я не знала его «разговорного» голоса. Помню только пение, похожее на звучание инструмента.

Первый вечер у князя был коротким. Он спросил, есть ли у меня рекомендации. Правда, меня рекомендовала Илонка, но бумага есть бумага.

— Мой работодатель умер. Я была секретарем Чапского.

— Знаю, знаю. Боярин Чапский. Его мать не из наших краев, не из фон Гуттенов?

— Да, Владимир Дмитриевич.

— Икон не писал? Западник, а?

— Да, Дмитрий Владимирович, — я еще путала имя с отчеством.

Сначала он не хотел, чтобы я оставалась долго. Ему нужно было привыкнуть. Через неделю я уже просиживала условленные два часа каждый вечер. Читала ему по-русски и по-французски книги об иконах. Он любил Флоренского. Выше всего ценил Булгакова. Слушая, он рассматривал гостиную, заваленную иконами. Мне казалось, что время от времени он их переставляет. Только позднее, научившись различать «доски», я заметила, что старые исчезают. На их месте появляются новые. Я любила, когда он прерывал мое чтение. Он дискутировал сам с собой, находя достойного оппонента: «Нет-нет, сестра Иоанна, в миру Юлия Николаевна, не должна была учиться во Франции у этого шута Мориса Дени. России она научилась в Петербурге, а после — у своего духовного отца Сергея Булгакова, и это хорошо. Все, что в ее картинах темного от французской школы. Оттуда ее изъяны. Этим она и нравится западникам, потому что этой темнотой похожа на них. На настоящей иконе нет места тьме и теням. В ней все светлое, все горит огнем восхваления. — Колдунов слизывал с серебряной ложечки розовое варенье. Возбужденный размышлениями, клал ложечку на крахмальную салфетку и подносил ко рту банку. Слова стихали, растворяясь в сладком бульканье. — С другой стороны, — продолжал он прерванную мысль, — Юлия Николаевна, возможно, права. Богу свечка, а черту кочерга. Если бы она писала иконы по-русски, ее бы никто не понял».

Колдунов опускал голову и пальцем с тяжелым перстнем давал знак продолжать чтение. Перелистывал в воздухе невидимую страницу. Я придвигалась к латунной лампе, скупо освещавшей огромную гостиную. На массивном письменном столе лежала куча газет и бумаг, прижатых металлическим пресс-папье в форме ладони. Бумаги все равно вываливались, падали на пушистый восточный ковер. Колдунов, закутанный в халат, сидел на мягком стуле посередине комнаты. Рассматривал развешанные вокруг иконы. Приглядывался к ним по очереди, словно читая страницы книги. Иногда переставлял стул, придвигая или отодвигая его от стены. Коротко стриженные седые волосы подчеркивали одутловатость лица.

Никто нам не мешал. Прислуга уходила днем. Телефон не звонил. Мы сидели, отрезанные от мира. Темные бархатные шторы заглушали звуки спокойной улицы. Колдунов курил сигареты. Их удушливый запах мешался с одуряющей сладостью роз из вечно открытой банки варенья. Мои волосы и кожа прокоптились, пропахли этим, похожим на ладан, запахом. Но я все же предпочитала запах дома Колдунова запаху развалюхи-отеля. Простынь, пропитанных смрадом потных тел. Я открывала в номере окно и стаскивала одеяло. Возвращалась через четверть часа, когда испарялась теплая вонь. Иногда попадались чистые кровати со свежим бельем. Американские туристки пахли дешевыми дезодорантами или мылом. Любовники из двенадцатого мылись редко. Пятна на простыне казались припорошенными пудрой, осыпавшейся с ее тела. Он пах чем-то терпким, болезненным. «Ах, подлюка! — с удовлетворением заметила португалка, обнаружив под одеялом, посередине простыни, след губной помады. — Она высосет худышку до капли».

Зачем я копалась в чужой грязи? У Колдунова я зарабатывала довольно много, но у него бывали свои причуды, капризы. За секунду, без всякого повода из добродушного старца он мог превратиться в скандального старика. Я боялась, что он выгонит меня — просто так, из барской прихоти.

Деньги не были моим богом. Я покупала на них хлеб насущный, не более. Скромная жизнь одинокой женщины. Одежда с распродажи. Только обувь должна была быть дорогой, фирменной. Дешевая теряла фасон через неделю. Я ходила в кино, покупала газеты. Не заскакивала в бистро на кофе, бросила курить.

Перед получкой повторялся сон: я стою в очереди в чудовищном здании. Передо мной — спешащие типы в костюмах, с портфелями. Наконец подходит моя очередь к ксендзу, раздающему причастие. Он достает из кармана блестящую облатку, кладет мне на язык. Я пробую проглотить ее и давлюсь. Выплевываю монету. Люди вокруг глотают поданные им деньги. Некоторые стоят на коленях и горячо молятся. Монета вылезает у них из затылка — собственно, не головы, а копилки, и растет, превращаясь в металлический нимб.

Колдунов плохо переносил зиму. Уже осенью у него случались приступы меланхолии. От него пахло алкоголем, глаза у него слезились. Он велел читать то романы, то Библию.

— Какого ты вероисповедания? — спросил он сварливо.

— Католичка, — ответила я. Он ведь знал это.

— А я тебе скажу, все это жульничество. Католицизм, протестанты. Дорога христиан к Богу пряма, как процессия. А впереди несут икону, — он взмахнул рукой и чуть не разбил фарфоровую чашку, зацепив ее перстнем. — Говори что хочешь. Я давно живу на свете, немало повидал. Большевики мою семью уничтожили, а я веры не потерял. Но эти священники, пасторы, ксендзы — это все равно. Они поклоняются самим себе под видом религии.

— Попы тоже?

— А они чем лучше? Только икона есть знак Божий на земле, зеркало святости, — декламировал он.

И я поняла: Колдунов верит в икону. Он не был религиозным — он был верующим.

Колдунов схватил чашку. Выхлебал горячий чай. Я знала, что выпив так чай, он будет говорить весь вечер. Отложила книгу. Он снова налил себе из электрического самовара. Что-то знакомо звякнуло. Готовая выпасть вставная челюсть Колдунова лязгнула о фарфор. Он втянул ее вместе с остатками кипятка.

— Самое главное в картине — это свет. Светильник души — это очи, поэтому главное — это взгляд. Икона смотрит. Глаза Иисуса и святых на иконах насквозь пронзают тебе душу. Сперва существует доска. — Колдунов достал ее руками из воздуха. — Из доски течет смола. Это слезы святого дерева, на котором висел Господь наш. В России внутри каждого дерева есть икона, она растет вместе с ним, плачет под корой. Набожный художник видит знаки, напечатленные на дереве, и прорисовывает их воском и красками для слепых духом. В иконе собрано воедино то, что обычно разделено: добро, красота и любовь. — Ну, уходи же, — вдруг рассердился он. — Завтра не приходи. Через неделю, в обычное время. Буду людей принимать, утром и вечером. Я устал. Уйди. — Он даже не взглянул на меня. Ждал, когда я закрою за собой дверь.

Кого он принимал? Гостей? Деловых партнеров? Наверняка он встречался с попами церкви св. Сергия из XII района. Я видела на письменном столе Колдунова местную русскую газету. Большой снимок и заголовок на первой странице: Православный благотворитель, князь Дмитрий Колдунов, пожертвовал средства на ремонт церкви. Наверное, он истратил целое состояние. Подобающие случаю фотографии, канон торжественных поз. Самый лучший — маленький снимок внизу: благотворитель беседует с известным экзорцистом отцом Михаилом. У попа взгляд, как со дна ада. Он пытается улыбнуться бесцеремонному князю и кривит губы.

Инженер — муж Илонки — взбесился. Разогнал всех ее знакомых. Поменяв замки и номер телефона, провозгласил: или нормальная супружеская жизнь, или приют. Я позвонила ей в издательство. Она притворилась счастливой и заработавшейся. Сразу перешла на французский. Может, ей было легче имитировать игривость и врать на этом языке. «Ah, ma chèrie, надо как-нибудь встретиться. Ля-ля-ля. Я тебе позвоню, сейчас полно работы. Ля-ля». Я хотела ее расспросить о Колдунове, о его женитьбе, но повесила трубку. Ничего бы я не узнала. Но это не было так уж важно. Важнее было то, что я потеряла подругу.

Мне нравятся платаны. На улице Колдунова они росли шпалерой. Весной платаны с колдуновской улицы сплетали свои ветви в зеленую вуаль, защищающую от солнца. Зимой яркий свет отражался от их белых стволов. На них падал не снег, а морозный блеск парижской зимы.