Дождя шли давно, и земля была суха, как прах, курилась от малейшего ветерка. Совсем поникло на полях жито; теперь Илейка страдал от жары не меньше, чем прежде от холода.
Как-то спозаранку, пользуясь утренней прохладой, он покинул небольшое сельцо, вывел коня на холмы. Сверху река казалась совсем неширокой. Среди выгоревшего бурьяна ярко зеленел старательно возделанный огород, и это было так удивительно, что Илейка остановился. Стрелки лука, всходы капусты — крепкие, в синих жилках, будто цветы из мрамора, желтое, присыпанное золотистой пудрой цветение тыквы. Все свежо, зелено. Оглушительно свистели, заливались жаворонки. Илейка услышал человеческие голоса, звонкие, веселые. Слов нельзя было разобрать.
По тропинке взбирались мужчина и женщина. На плечах у них были коромысла с деревянными в обручах ведерками, полными воды. Сияющее лицо совсем еще юной женщины, круглое, с чуть вздернутым носом. Мужчина. обнаженный по пояс, широкоплечий, будто связанный из железных крученых полос, смотрел на нее, улыбаясь и весело поблескивая светлыми глазами. На голове его чудом держалась маленькая старая шапчонка. Оба был я босы .
— Зарянка! Сторожко ступай — тут колючки, что иглы,— предупредил мужчина.
— И зачем дурная трава растет на земле? — досадливо поморщилась Зарянка.— Зачем она растет? Ну и росла бы рожь одна, капуста да яблоньки, а то — мохнато-шерстый чертополох.
— Не можно,— откликнулся мужчина,— тогда нам заботы не будет! Не плескай воду. Зарянка! Вот я тебя за то!
— Побегу! Догони, Микулка!
— Что выдумала! Глупая Зарянка, сердце лопнет! Этакая крутизна, совсем взопрел...
Женщина выбралась из терновника и в жепуге остановилась, увидев И лейку. Мужчина замолчал на полуслове к тоже вышел из-за кустов. Быстро поставил ведра на землю.
— Кто ты? — спросил настороженным голосом, чуть- чуть угнув голову.
— Илейка...
— А чего тебе тут?
— Ничего,— ответил Илейка. дружелюбно улыбаясь,— дивлюсь на капусту да огурцы.
— Это мы с Зарянкой вырастили,— смягчившись, сказал Микулка.— Правда, Зарянка?
Он снял с ее плеча коромысло:
— Утомилась, переведи дух. Садись сюда вот — трава помягче...
— Я не устала... Ну, ничуть... Правду говорю,— противилась женщина, хоть голос ее прерывался от неровного дыхания. Она раскраснелась я села, счастливая, сияющая — заря зарею. Микулка не мог оторвать от нее влюбленного взгляда ни, казалось, позабыл о присутствии постороннего. Сор вал василек, бросил его в подол Зарянки. Та застеснялась, пошагала глазами па Илейку. Микулка обернулся.
— Зарянка и я,— продолжил он.— по тридцать раз сбегаем к Оке.
Илейка взглянул вниз, где перекатывались по волнам маленькие огоньки.
— В этакую кручу?
— Ничего не поделаешь,— весело ответил Микулка,- внизу негде — каменья, коряги, да и смывает все, коли случится дождь... А ныне дождя нет, все сохнет. Ничего не поделаешь — таскаем воду... Вдвоем не тяжко. Правда, Зарянка?
— Правда,— ответила Зарянка и вдруг всхлипнула, закрылась по-детски руками.
Микулка бросился на колени, обнял за плечи:
— Чего ты? Зарянушка, лада моя... Чего ты?
— Маленького Ворьку жалко... Где он теперь? Жив ли? — плакала женщина, и крупные слезы пробивались сквозь огрубевшие пальцы, скатывались на грудь. Все у меня спрашивал: «Ма, этот цветок под землею нашел такую красную шапку?» А то тряс бы маковую головку, слушал, что за шумный городок?
— Не кручинься, Зарянка... Ничего не поделаешь,— утешал ее муж,— может, еще воротится.
— Шлепал бы по земле около нас... Или под кустиком сидел, свистульку бы резал теперь... А родился белый, как сыр...
Безутешная мать снова залилась слезами.
Видя смущение Илейки, мужчина объяснил:
— Весною Борьку печенеги украли... Пас коровенку... Вот здесь! — указал он рукой па овраг, густо поросший кустами волчьего лыка.
— Как же так? — невольно вырвалось у Илейки.
— А так уж, — обрывая лепестки василька, ответила Зарянка и судорожно вздохнула,— он ведь совсем маленький, щепка... Разве есть бог? В церквах поганые коней пасут, на святом Евангелии овес засыпают,— подняла она на Илейку покрасневшие, полные слез глаза, и тот ничего не смог ответить.
— Но печалься, Зарянушка, слезами горю не поможешь... Ну-ка вставай! Бежим к реке! — подхватил ее муж, целуя в макушку,— Еще мне такого богатыря родишь!
— Что выдумал! — стыдясь, отбивалась Зарянка.— Отвяжись!
— Ну, я прошу тебя, добрая моя Зарянушка! Не то затолкаю тебя! Затолкаю!
— Отстань, Микулка!
— Бери коромысло!
Не обращая никакого внимания на Илейку, они быстро стали спускаться к реке.
Илейка с грустью посмотрел им вслед, любуясь ими и завидуя. Он никогда не будет так сбегать вниз со своею водимой (*водимая – супруга в язычестве)... Ему никогда не будет так улыбаться солнце, никогда он не возделает огорода, он обрек себя на вечные странствия. Вспомнилась Синегорка, и впервые защемило сердце. В нем, казалось, отдавалась жаркая песня жаворонка. Маленький певец висел над головой.
Илейке очень хотелось пить, но он не попросил у них даже глотка и теперь мучился от жажды. Поехал, не оглядываясь.
И снова выплывали темные тучи лесов, светлели березовые рощи, жадно открывали пересохшие пасти овраги. Села попадались чаще, почти на каждом крутоярье, обнесенные частоколом, в навозе, хворосте и стогах сена. Клонило в сон от однообразных подрагиваний коня, и чтобы как-нибудь отвлечься, Илейка разговаривал с Буром.
— Тяжко, а? Небось не скажешь, не пожалуешься. А, Бур? Иди, иди. Вышагивай нашу с тобой судьбину. Где ей конец? Счастье лучше богатырства.
На другой день Илейка встретил печенежский дозор. Два всадника на маленьких золотистых лошадках рысили ему наперерез. То у одного, то у другого вспыхивали копья над головой. Приблизившись к Илейке настолько, что уже можно было рассмотреть его вооружение, печенеги коротко посовещались. Один их них показал плеткой в сторону, как бы предлагая уйти от столкновения, но было поздно. Илейка спешил навстречу, и они наклонили копья. Высвободил лук из-за спины, ловко выхватил стрелу, положил на тетиву. Фью-ить! — соскользнула она, и тотчас же Илейка услышал тупой звук, с каким стрела ударила в грудь печенега. Другой направил копье в лицо Илейке. Неотвратимо сближались они. Почему-то промелькнули в голове Микула с Зарянкой и их огород. Повернул коня под самым носом печенега, так что копье пришлось всего на локоть левее, услышал, как тяжело вздохнул Бур, словно охнул. Всхрапнула злая печенежская лошадь, и в следующее мгновение Илейка почувствовал: какая-то неведомая сила подбросила его высоко вверх. Хорошо, что высвободил ноги из стремян, а то бы несдобровать. Илейка повернулся в воздухе и больно шлепнулся на землю, выронил копье. Волосяной жесткий аркан впился в шею, поволок по бурьяну. Никак не мог вытащить меч. Метался Бур, задрав хвост.
— Кончен... Проклятый русс! Ты мой раб!
Лицо плоское, что миска, вздутые скулы, мелкие косички прыгают на затылке, скалятся острые зубы. «Что делать? Что?» — трепетало сердце в груди. Все ближе, ближе смерть, уже здесь, уже замахнулась косою.
— Микула! — закричал Илейка, поднявшись на ноги и продолжая бежать за конем степняка. Не отпуская руки, печенег обернулся, а Илейка кубарем под копыта лошади. Раз! — полоснул мечом по сухожилиям, и снова его оглушило дикое ржание, отшвырнуло в сторону. Пока перерезал аркан, печенег стоял уже на ногах. Он бросил копье, и оно просвистело над головой... Сошлись! Скрестил в поединке меч с саблей. Кочевник молчал, только глаза его еще больше сузились и обнажились зубы, мелкие, как у щуки. Он наступал, сабля так и играла в руке. Но вдруг споткнулся и упал на острие меча...
Илейка долго не мог отдышаться, все тело ломило, и не понять было, чья кровь на рубахе — своя или вражеская. Собрал оружие: две сабли, не таких, как у него, но все-таки красивых и легких, два щита, копья-сулицы и луки со стрелами. Илейка подозвал коня, кое-как успокоил, поцеловал в морду. Дрожали руки то ли от чрезмерного напряжения, то ли еще от чего. Никак не мог остановить этой дрожи. Вездесущее воронье уже кружилось над ним... Что же, над заснеженным витязем тоже кружился ворон, но витязь был светел, прекрасен ликом.
