«Коммунисты Китая, — подчеркивал он, — должны обратить особое внимание на работу в армии …, должны всемерно усилить политическую работу в армии и добиться того, чтобы армия стала действительным и образцовым носителем идей китайской революции.
Вполне очевидно, что подход Сталина не совсем вписывался в традиционные каноны марксизма–ленинизма. О создании революционной армии как исходной точке раскручивания революционного процесса не писали ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин. Видимо, это и смущало на первых порах китайских коммунистов, что и потребовало от Сталина специально акцентировать внимание на важности армии. В Китае обстановка была весьма специфичной, но не настолько, чтобы нельзя было попытаться начать осуществлять революцию по классическому образцу. Ничто не мешало, например, выступить застрельщиками массовых забастовок, демонстраций, перейти затем к образованию Советов и завершить этот процесс вооруженным восстанием. Но Сталин сделал упор именно на создание армии. Отдельные забастовки и демонстрации в крупных промышленных центрах, конечно, проводились, но играли они второстепенную, подчиненную роль, связанную с реализацией общей стратегии Сталина. Не случайно все эти выступления были сосредоточены в местах с сильным иностранным присутствием, были направлены прежде всего против иностранных интересов. Такая тактика должна была подтвердить выдвинутую Сталиным концепцию китайской революции, которую он характеризовал как революцию национально–освободительную.
«Китайская революция, — подчеркивал он, — будучи революцией буржуазно-демократической, является вместе с тем национально–освободительной революцией, направленной своим острием против господства чужеземно о империализма в Китае».
Такой акцент в позиции Сталина не был случайностью и прямо соответствовал задачам его стратегического замысла. Если бы революция носила просто буржуазно-демократический характер, то ничто не могло помешать лидерам этой революции установить нормальные, даже дружественные отношения с государствами Запада. Установление таких отношений выглядело бы вполне логично, по крайней мере, гораздо более логично, чем сотрудничество с социалистическим государством СССР. Этого Сталин как раз и стремился не допустить. Он неоднократно подчеркивал, что «будущая революционная власть в Китае не может ни быть властью антиимпериалистической» —. Сталину бышо важно обосновать национально-освободительный характер революции, чтобы направить ее в антизападное русло. Эта была не такая уж легкая задача, как может показаться на первый взгляд, поскольку Китай не являлся ни колонией, ни протекторатом, ни другой зависимой территорией. Формально он быт суверенным государством. Власть там принадлежала самим китайцам. Безусловно, Китай страдал от неравноправных договоров, навязанных ему Западом. Но неравноправные договора в международных отношениях — вещь вполне обычная. Например, Версальский мир навязанный Германии тоже был неравноправным. Но говорить о том, что в Германии должна произойти национально-освободительная революция было бы 1 явным преувеличением.
Поэтому Сталин решил привлечь внимание к значительным экономическим интересам Запада в Китае. Он выдвинул тезис о том, что нельзя ограничиваться требованием «уничтожения неравных договоров», что необходимо поставить вопрос о «национализации железных дорог», «национализации наиболее важных фабрик и заводов»6. Расчет Сталина быт прост. Направив огонь против западных экономических интересов, он добивался и роста антизападных настроений китайцев, и с другой стороны, вызывал антагонизм Запада по отно ению к национально–революционному правительству, что, естественно, должно было затруднить сближение между ними. Для обоснования своего тезиса Сталин ввел понятие «косвенной интервенции».
«… Интервенция имеет более гибкий характер и более замаскированную форму, — указывал он. — При современных условиях империализм предпочитает интервировать путем организации гражданской войны внутри зависимой страны, путем финансирования контрреволюционных сил против революции, путем моральной и финансовой поддержки своих агентов против революции … Поэтому, кто обходит или недооценивает факт империалистической интервенции в Китае, тот обходит или недооценивает самое главное и самое основное в Китае».
Выдвигая на первое место именно «интервенцию», критикуя недооценку этого фактора, Сталин делал именно вне неполитический аспект китайской революции центральным, основным. Это бышо бы невозможно объяснить, если бы 1 Сталин мыслил в революционных, а не в стратегических категориях. Кажущаяся двойственность сталинского подхода зачастую сбивает с толку тех авторов, которые пытаются анализировать китайскую политику Сталина исключительно под революционным углом. Интересна с этой точки зрения следующая оценка биографа Мао Цзе–дуна С. Шрэма:
«С точки зрения целей советской внешней политики укрепление структуры Гоминьдана было совершенно необходимо, так как Москва получала более эффективного союзника. Но с точки зрения китайской революции это было чревато опасностями для каждого из партнеров» .
Шрэм совершенно справедливо обратил внимание на эту двойственность в сталинском подходе, но не смог объяснить ее, поскольку рассматривал сталинскую политику в первую очередь под революционным углом, в то время как для Сталина главным был геополитический аспект. Сталину было по большому счету все равно, кто будет находиться у власти в Китае: коммунисты или гоминьдановцыт Для него важен был единый Китай, проводящий антизападную политику. В его представлении союз России и Китая в Азии мог бы стать непобедимой силой. Это надежно прикрыло бы российский тыл и позволило бы сосредоточить основные усилия в области безопасности на европейском направлении.
Первые расхождения между линией Сталина и Зиновьева в китайском вопросе обозначились уже в марте 1925 года. В телеграмме по случаю кончины Сунь Ят–сена, адресованной Гоминьдану, Зиновьев писал, что «национально–освободительное движение угнетенных народов против империализма … достигнет успеха только в том случае, если будет идти рука об руку с борьбой международного пролетариата против империализма». Он также указывал, что рабочий класс Китая имеет перед собой «великое будущее», что коммунистическая партия Китая «будет достойна тех великих исторических задач, которые стоят перед ней»9. Таким образом, Зиновьев, во–первых, увязал успех китайской революции с революционным движением на Западе, а во- вторых сделал акцент на роль рабочего класса и компартии Китая. Вполне очевидно, что это не могло не насторожить руководство Гоминьдана, где коммунистов явно недолюбливали и считали чужаками. Тем более, гоминьдановцы ни коим образом не намеревались обусловливать развитие своей революции успехами или неудачами революции где–нибудь в Европе.
Телеграмма Сталина, посланная от имени ЦК РКП(б) была выдержана в несколько иных тонах. Сталин писал о Сунь Ят–сене как об «организаторе национально-освободительной борьбы рабочих и крестьян Китая за свободу и независимость китайского народа, за единство и самостоятельность китайского государства». Как то особо роль рабочего класса он не выделял и ставил его наравне с крестьянством, а о компартии Китая вообще не упоминал. Не делал он и увязки между китайской революцией и революционным движением на Западе, подчеркивая мысль об объединении страны как главной задаче этой революции 10.
Между тем, именно в этот период в политике Коминтерна наметился заметный поворот к Востоку. В апреле 1925 года был значительно укреплен Восточный отдел Коминтерна. Он стал управляться коллегией. В его структуре стали действовать собственные подотделы по организационным вопросам и пропаганде. В Отделе работало 24 представителя из восьми государств Востока 11. Такой сдвиг в ориентирах был вполне объясним с учетом спада революционной активности на Западе. Зиновьеву нужны были признаки революционного подъема, и он стал искать их на Востоке. Председатель Коминтерна с самого начала понимал вопрос о «стабилизации капитализма» весьма своеобразно. Соглашаясь, что в Европе действительно достигнута некоторая стабилизация, он утверждал, что на Востоке и в мире в целом ситуация по существу революционна. Признаки нового революционного подъема Зиновьев увидел в шанхайской демонстрации 30 мая 1925 года, которая была расстреляна английскими солдатами. В манифесте, выпущенном Коминтерном по этому поводу, говорилось, что терпению китайского рабочего класса «пришел конец» и что «последние события в Китае красноречиво свидетельствуют о непрекращающемся росте национально-освободительного движения и руководящей роли рабочего класса в этом движении»12.
