Но вот от касс метро по железной лестнице начали спускаться на платформу редкие пассажиры «подземки». Густав каждого прощупывал-настороженным взглядом. Его мускулы были напряжены, как сдавленная пружина.
Из черного зева тоннеля послышался отдаленный грохот колес. Густав рассчитал место на платформе так, чтобы вскочить на ходу в последний вагон поезда, когда он отойдет от станции, забрав всех пассажиров. Если бы за ним велась слежка, полицейский шпик обязательно выдал бы себя.
Когда длинный состав из ветхих, конца прошлого века, вагонов, напоминавших фургоны конок, с шумом и скрежетом вырвался из тоннеля, притормаживая у платформы, Густав заметил священника, торопливо спускавшегося по лестнице. Ему пришлось даже поднять полы рясы, чтобы не споткнуться и не упасть. Густав и священник почти одновременно вскочили на площадку последнего вагона отходившего поезда.
Мимо проплыли серые, закопченные стены станции, облепленные пестрыми плакатами. Загорелые женщины в разноцветных купальниках нежились под смеющимся солнцем, и надпись на рекламе приглашала купить «самый модный костюм Евы». А рядом угрюмый мужской профиль, угрожающе подняв указательный палец, предупреждал: «Дер файнд херт мит!»[9]
Густав облегченно вздохнул. Опасность миновала. По крайней мере здесь, в «подземке». Он спокойно прислушивался к дробному постукиванью колес и вдыхал тоннельный воздух, еще остававшийся для него воздухом свободы.
Поезд то стремительно нырял в узкие и длинные траншеи, похожие на русла высохших рек с высокими и крутыми берегами, по дну которых проложили рельсовую колею, а «стены» облицевали гранитом, то грохотал по фермам мостов, перекинутых через перекрестки улиц. Старенькие вагоны метало из стороны в сторону, и пассажиры то и дело сталкивались спинами, плечами, чертыхаясь в темноте или торопливо извиняясь. Большей частью это были рабочие, возвращавшиеся домой с заводов либо спешившие в ночную смену.
До остановки «Шведенбрюкке» оставались считанные минуты. Поезд снова влетел в сырой тоннель. Жидкий свет вагонных фонарей едва-едва разгонял темноту.
Внезапно Густав почувствовал на своей щеке чье-то горячее дыхание, и незнакомый голос быстро прошептал: «Ваша невеста исповедовалась у меня. Она ни в чем не виновата. Бедное дитя! Ее признание я унесу с собой в могилу. Поберегите себя и Эльзу. Желаю вам обоим счастья. Только прошу вас никому, в особенности вашей невесте, не говорить об этом. Ведь я нарушил тайну исповеди. Прощайте…»
Густав не успел ни ответить, ни поблагодарить незнакомца. Когда состав вынырнул из тоннеля и сбоку засветились огни станции, священника рядом уже не было.
* * *
Возле моста Шведенбрюкке на набережной Венского канала расположился небольшой колесный фургон с откидным прилавком. У фургона толпилось несколько проголодавшихся прохожих. Они ели горячие сосиски «хундевурст»,[10] запивая их пивом.
Еще издали Густав заметил среди них сутулую фигуру Альбатроса. Он стоял спиной к мосту и неторопливо ел сосиски, обмакивая их в сладкую горчицу, выдавленную прямо на бумажную тарелку.
Густав подошел к ночной закусочной, взял двойную порцию «хундевурста» с красным маринованным перцем и кружку пива. Потом встал к прилавку рядом с Альбатросом.
Густав подождал, пока они остались у фургона одни, и пересказал слово в слово все, что узнал о бюсте Ленина от унтер-офицера Фегля и что он услышал из разговора между кладовщиком и машинистом крана, который лишь под утро вернулся в Вену с места крушения того самого состава, в котором находился вагон с бронзовыми скульптурами.
— …Машинист клянется, что собственноручно поднял из-под насыпи бюст Ленина и погрузил его в грузовик. Аварийный состав, с которым груз взорванного эшелона пойдет дальше, уже прибыл в Вену. Он стоит в тупике, на Восточном вокзале. Унтер-офицер Фегль утверждает, что в адрес концерна «Герман Геринг» в Линц или в Бриглец следует несколько тонн металлических статуй. Среди них и ленинский бюст. На переплавку.
— Когда вагон с этим грузом будет отправлен в Линц? — тихо спросил Альбатрос.
— Еще не знаю, но боюсь — скоро. В накладных эшелона номер сорок семь было помечено: «Срочно! Стратегическое сырье». Задерживать не будут.
— Гестапо у тебя на складе было?
— Все перерыли.
— Кого-нибудь подозревают?
— Допрашивали всех дежуривших прошлой ночью… Да, совсем забыл: у меня взяли отпечатки пальцев и подписку о невыезде. До особого распоряжения…
Оба помолчали. Аккуратно намазали горчицей оставшиеся ломти хлеба и допили пиво. Сперва Альбатрос, а потом Густав возвратили фургонщику свои кружки.
— Узнай точно, когда отправляют вагон с металлом, и сообщи через Анну. Только как можно скорее! Это очень важно. Ну, прощай, смотри не подцепи за собой «хвост».
И тут Густав совершил непростительную ошибку. Он умолчал и об истории с листовкой, случайно найденной Эльзой, и о ее исповеди. Постеснялся бросить тень подозрения на свою невесту. Густав был почему-то уверен: все обошлось, ведь священник специально плутал за ним, таясь и скрываясь, чтобы успокоить и его, и Эльзу. Доносчики так не поступают.
Разошлись Альбатрос и Густав так же молча, как и встретились. Владелец аттракциона вскочил на подножку проезжавшего по мосту трамвая, а ефрейтор спустился в «подземку».
СЕКРЕТНАЯ ПАПКА ДАЛЬБРЮГГЕ
Помощник гауляйтера торопливо поднимался по мраморной лестнице дворца Хофбург. Настроение у бригаденфюрера СС Дальбрюгге было испорчено: предстоял неприятный доклад Бальдуру фон Шираху, а имперский вождь «Гитлерюгенда» и гауляйтер Вены не любил выслушивать вещи, которые не укладывались в его хвастливые реляции фюреру.
На ступеньку ниже шел штурмбаннфюрер Вольт. За его спиной, на положенной дистанции, — фон Зальц.
Вольт был мрачен, таким его подчиненные видели обычно во время обострения желудочной язвы. Штурмбаннфюрер тупо смотрел в спину Дальбрюгге, словно на черном мундире генерала можно было прочесть его мысли. Вольт крайне досадовал на эту вынужденную задержку в Остмарке и на то, что ему пришлось выпрашивать у помощника гауляйтера срочное свидание с Ширахом. Возвращаться же в Берлин без так удачно раскрытых и теперь внезапно бежавших политических преступников и кацетников Вольт не собирался.
В роскошных апартаментах дворца заместителя начальника венского гестапо фон Зальца не оставляло предчувствие надвигавшейся грозы. Он знал: гроза неминуемо разразится там, в кабинете гауляйтера, как только фон Ширах узнает о случившемся. На исходе были вторые сутки, как фон Зальца поднял с постели телефонный звонок, а гестапо все еще никак не могло напасть на след подпольной организации.
