8
КАТЯ
Я оделась. Покрутилась у зеркала, которое встроено в оборотную дверцу старого шкафа. Мама сказала, что шкаф этот Чехословацкий, и бабуля за ним гонялась. Шикарная мебель для своего времени.
Маме не нравится такая мебель. Мама вообще не понимает, почему мы не полетели на отдых.
А мне здесь понравилось! Да, не как дома, где светлый пол, дорогая обивка у мебели, и бельё с монограммами. Здесь даже лучше! Пол деревянный, поскрипывает при каждом шаге. И шкаф скрипит, и двери.
Я встала на носочки, опустилась на пятки, и снова на носочки встала, прислушиваясь к скрипу дерева под ногами.
Нра-вит-ся! Мне вообще нравится в последнее время слушать — птиц, звук шагов, скрип мебели. Я слушаю, и не вспоминаю о папе.
Уютно здесь! И в доме, и за его пределами.
Ой, мама!
Вспомнила, взглянула еще раз в зеркало, и вышла из комнаты. Хм, мама наверное так и не накрасилась, а это не дело. Раньше она всегда с макияжем ходила. Я даже с ней у стилиста была, мама разрешила побыть с ней. И я знаю про дневной, вечерний, домашний, офисный макияж. Знаю и про парфюм: на лето и на зиму они по этикету должны быть разными.
Мама всё это соблюдала, а сейчас позволяет себе ходить без косметики, да еще и скрутив волосы в неаккуратную шишечку. Мама и так самая красивая, даже без прически, косметики и парфюма, но я-то знаю, почему она перестала всем этим пользоваться.
Потому что маме плохо.
Вниз я спустилась с маминой косметичкой и духами, и помахала этим добром перед ней.
— Коть, — покачала она головой.
А я кивнула. Так надо, мама!
— Снова жестами общаемся? — в глазах мамы грусть.
Нужно собраться. Маме важно, чтобы я говорила. Но я боюсь! Начинала говорить, и задыхалась, сразу плакать хотелось. А когда молчу — слёз нет, я не расплачусь, и маме не будет больно.
— Котька…
— Давай накрасимся, — выдавила я через силу.
И мама в очередной раз обрадовалась что я говорю! Я не могу объяснить ей свое молчание, она огорчится еще сильнее. Нужно постараться разговаривать с ней… и не плакать!
— Ладно, но только губы. И не помадой, а блеском. Накрасишь? — мама села на стул, подставляя лицо под макияж.
Я кивнула, и мама обхватила мое запястье, останавливая.
— Кать, раз начала говорить, то не кивай, пожалуйста, а отвечай словами. С Егором же ты говоришь! Я тоже хочу твой голос слышать!
— Хорошо, — ответила я.
— И все же, почему с Егором ты болтаешь, а со мной, с психологом — нет? Почему, Котька?
Я пожала плечами, и открутила крышечку от персикового блеска для губ.
Психолог напоминает про папу. Мама напоминает про папу. Даже когда они говорят не о нем, а обо мне — напоминают, и мне хочется плакать. А дядя Егор — не напоминает. И при нём мне легко говорить. При нём я не могу молчать.
Но это тоже маме не объяснить. Она расстроится. Может, даже, плакать будет ночью. Мама думает, что я не слышу, но я не ребёнок уже. Слышу. И понимаю.
— Ну как? — мама улыбнулась мне.
Я достала тушь, и протянула ей.
— Мы на блеск договаривались. Сейчас еще контурирование меня заставишь делать, да, Катенок? Думаешь, дядя Егор, если меня без макияжа увидит, перекрестится, и пожелает сгинуть нечистой силе?
— Хи, — прыснула я от смеха.
Мама ущипнула меня за нос, встала, и подошла к маленькому зеркальцу рядом со шкафом. И начала красить глаза.
— Можешь моим блеском воспользоваться. Ты же любишь. Только немного, — разрешила она.
Я достала палетку маминых теней, там зеркальце есть, и принялась красить губы.
Мама начала шутить. Наконец-то! Вообще, она у меня крутая! На радио работает ведущей, и хвасталась рейтингами — сейчас же все в интернете, радио в основном пожилые слушают, но мамины программы и подкасты любят все. Из-за красивого голоса и из-за юмора. Ей даже отпуск с трудом дали, я слышала как она его выбивала, и грозилась вообще уволиться. Только поэтому и отпустили — знают, что маму давно зовут снимать ролики с интервью.
Может, уговорить маму уволиться, и быть блогером? Её и так знают, а так вообще звездой станет. И папа поймёт, как ошибался! Увидит маму на красной дорожке или в рекламе, и обязательно рядом с красивым мужчиной. С дядей Егором, например. И пожалеет!
— Теперь твоя душенька довольна, модница ты моя? — мама обернулась ко мне, и смешно захлопала ресницами, надув при этом губы.
Я покачала головой, и подошла к маме. Потянула ее за майку, но мама не поддалась.
— Попроси словами, Кать.
Не могу сейчас говорить! Вспомнила! Расплачусь же, и никуда мы тогда не пойдем. Я буду плакать, мама будет меня утешать, и тоже плакать. И никакого дяди Егора…
Я дернула за мамину одежду еще раз, и еще. Мама не поддается. А я ей волосы хочу распустить, но для этого нужно чтобы мама наклонилась.
— Словами, Екатерина! — повторила мама.
Я ногой топнула от злости. Но плакать, вроде, передумала.
— Наклонись, мам. У тебя на голове какашка.
— Это дулька.
— Это ужас, — скривилась я, но мама присела, и позволила мне снять резинку, и распушить её волосы. — Вот так! Теперь берем пирог, и идем к дяде Егору.
— Идем. При нем хоть мне не приходится выбивать из тебя слова, — со вздохом заметила мама, и пошла в коридор.
Оделась, взяла пирог с кухонного стола, и снова пошла в коридор, махнув мне рукой:
— Идём, Котька! Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, — пропела она. — Хотя, я бы утренних непрошенных гостей прогнала или сделала вид, что никого нет дома.
— Дядя Егор будет нам рад!
— Уверена? — спросила мама, обуваясь.
— Да!
А как иначе-то? Это же мы! Как нам можно не радоваться?!
