Дюк видел, что его партнерша совершенно очарована происходящим. Он рассматривал ее со всевозрастающим любопытством. Конечно, ежегодный бал в «Уорнерс Спрингс» был большим событием, но не настолько серьезным, чтобы так сильно взволновать девушку — особенно такую прекрасную, как Салли.
Хотя обычно Дюк с опаской взирал на женскую красоту, на этот раз ему не приходилось заставлять себя любоваться девушкой и поддерживать с ней разговор. Правда, теперь он не старался действовать в рамках раз и навсегда заданного себе характера. Всю жизнь он жил в страхе, что какая-нибудь юбка окончательно вскружит ему голову, а сейчас просто наслаждался непонятным, но теплым и приятным чувством, охватившим его. И тут юношу осенила идея: раз эта девушка не знала, кто он такой, то почему бы не спуститься с ней вместе в зал и не потанцевать с красавицей, которая своими прелестями намного превосходила местных королев красоты, а потом исчезнуть с глаз долой, пока ей не успеют рассказать, кто он такой. Да, это была бы великолепная месть! Это полностью разрушило бы планы его противников — а к этой категории относились все, кто сейчас отплясывал внизу.
После одного танца, всего одного, когда он исчезнет, пусть они рассказывают ей что угодно. Пусть разъясняют ей, что не след девушке появляться на балу с изгоем, с человеком, изгнанным из общества.
— Станцуем? — предложил он.
— Я, если вам угодно… — произнесла она, странно заикаясь, — я…
Он никак не мог понять, почему она пришла в такое волнение. Но не в его планах было разнюхивать чужие секреты. Ему хватило и того, что сейчас она спускалась по лестнице с ним рука об руку. Когда они сошли в вестибюль, оркестр принялся играть новый танец в ритме вальса. Салли мгновенно сбросила с себя дождевик и повесила его на крюк, вбитый в стену. Дюк нетерпеливо глянул на нее. То, что открылось сейчас яркому свету керосиновых ламп, настолько превосходило все его ожидания, что молодому человеку едва не сделалось дурно.
Это была красота ирландского типа: волосы темно-русые, волнистые; когда их высвобождали из-под головного убора, они свободно свивались в прелестные локоны. Глаза — темно-синие, ярко сияющие, словно морские глубины в солнечный полдень. Держалась она по-детски весело, головка вздернута горделиво, а на губах то и дело вспыхивала смешливая улыбка — настоящий ребенок, честное слово, веселый ребенок, весьма склонный созорничать. Так думал о ней Дюк. Черты ее лица были если уж и не идеальны, то, во всяком случае, исключительно правильны, притом необыкновенно гармоничны. Она благоухала нежным фиалковым ароматом.
Большую часть жизни она провела на воздухе. Это было ясно с первого взгляда. Но палящее летнее солнце не оставило на ее личике следов кирпично-красного цвета — просто чудная кожа была покрыта ровным загаром светло-оливкового цвета. И загар этот еще ярче подчеркивал темную голубизну ее глаз.
Так примерно выглядела девушка, которую сейчас с необычайным интересом рассматривал Дюк. Лицо Линды Мэррей и лица других красивых девушек, с которыми он когда-то был знаком и с которыми некогда танцевал в этом зале, померкли в его сознании. Они просто больше не существовали для него! Да что это вообще были за девушки, позвольте спросить? Салли была молода, очень молода. Вряд ли ей было больше восемнадцати или девятнадцати лет. Дюк тут же подумал, что эти люди смогут обвинить его в том, что он завлек и обманул несчастного Ребенка, который даже и не подозревал, как неприлично появляться в обществе с человеком, изгнанным из такового. Эта мысль отрезвила его, и он отступил назад, к стенке, где лицо его скрывала тень хоров, а заодно и прятала от бездельников, топчущихся в вестибюле.
— Салли, — произнес он, — я должен рассказать вам, кто я такой. Вы никогда не слыхали о Дюке? В этом зале его знает каждый. И все они знают, что именно сегодня я вернулся из каторжной тюрьмы. Они все отвернулись от меня. Девушки, с которыми я когда-то танцевал, не желают замечать меня. Салли, если вы войдете со мной в зал и мы начнем танцевать, все они остановятся и уставятся на вас, они будут жалеть вас…
— Они не отважатся! — отрезала Салли. — Они — жалеть меня! — Она стукнула ножкой в пол и высоко подняла голову. — Буду ли я танцевать с вами? — крикнула она. — Конечно, буду!
— Даже после того, как вы узнаете, за что меня посадили?
— Это меня не волнует. Я думаю — мне самой решать, стоит ли танцевать с вами или нет.
— Меня посадили, потому что я застрелил человека!
— Он сам виноват в том, что не опередил вас, — произнесла она, явно издеваясь над законом.
— Меня обвинили в том, что я стрелял ему в спину.
Она опять подняла голову; глаза ее сияли еще ярче. Вдруг девушка кивнула головой:
— Кажется, они и в самом деле кретины.
— Спасибо вам, — проговорил Дюк. — Похоже, самое время начинать танец. И да благословит вас Господь, Салли!
Он повел ее вперед. Еще несколько бездельников, сгруппировавшихся у дверей танцевального зала, жадно глотали табачный дым, спеша вернуться в зал. Но как только мимо них проследовали Дюк и Салли, парни забыли и про сигареты, и про бал. Глаза у них побелели, что бывает с людьми только в минуты сильнейшей паники. Пока парочка шествовала мимо них, они даже рта не могли раскрыть. И только минуту спустя раздалось быстрое бормотание, напоминающее шум воды в кильватере большого парохода.
И вот они прошли в зал! О, как запаниковали эти добрые законопослушные граждане городов и городишек от Хвилер-Сити до Черных гор! Какой ужас охватил этих приличных девушек, которые отважно восстали в защиту закона и порядка, обдавая мужественным презрением ужасного преступника, вернувшегося домой! Забыв о своей изумительной красоте, они превратились в сущих мегер. И чем дольше таращились они на Дюка с девушкой, тем хуже им становилось. Красота Салли казалась им необоримой. Но тем не менее она осмелилась войти в зал с этим изгоем общества!
— Они пришли в ужас, глядя на вас! — с казал Дюк. — Они не в состоянии найти изъяна в вашем платье. Посмотрите, какие они бледные — они проиграли вам!
Она повернула голову, небрежно скользнула взглядом по окаменелым лицам и опять повернулась к Дюку.
— Разве я должна считаться с ними? — спросила она, несколько обидевшись. — Сейчас я хочу только танцевать!
И показалось ему, будто яркое сияние вспыхнуло над ее головой, и пока ритмы вальса несли их по залу, сияние это не покидало девушку. Дюк не замечал ничего вокруг — для него существовало только ее лицо. Это были минуты счастья. Музыкант, наяривавший на банджо с такой оглушительной силой, уже устал от однообразных усилий. Сейчас он отдыхал, вступая только время от времени, чтобы подчеркнуть любимый пассаж мелодии. Барабанщик, похоже, начал впадать в спячку, потому что несколько раз забыл ударить щеточками по тарелкам, но зато четыре раза нажал невпопад педаль большого барабана. Да и кларнет уже утратил пронзительность звука. Впервые за весь вечер стали по-настоящему слышны рояль и скрипка. Но вихрь вальса в зале не утихал. Бал незаметно вошел в кровь и плоть танцоров.
