и не понимают?» – думала я. Мы хоть и ночевали на одной кровати, но от стыда даже за руку не держались. До самой поздней ночи двери нашей комнаты были открыты в улицу. До самой поздней ночи свекровь просиживала у нас на стуле или на крылечке, с которого и начиналась комната. Дядюшки и тетушки ходили что-нибудь взять в холодильнике. Какие новости могла я им предоставить, если я сидела на кровати, дожидаясь, когда они все уйдут?
Когда они засыпали глубокой ночью, я переодевалась в туалете и ложилась на самом краю. Винкей к тому времени уже крепко спал. Он-то спокойно мог спать при маме и сестрах. А как бы я улеглась на глазах свекрови? Она бы тогда обсуждала с соседями, что я ленивая.
Спустя месяц мы с мужем стали привыкать друг к другу. По ночам мы разговаривали шепотом, чтоб никто не услышал:
– Почему вся твоя семья рожает нашего ребенка? Мне всего-то двадцать три. Каждый разговор о детях и о детях. Это действует на мои нервы, – говорила я едва слышно.
– Успокойся, детка, – шептал Винкей. – Я знаю, что этот вопрос тебя злит. Они так спрашивают из-за меня, они обо мне переживают, а вовсе не хотят тебя обидеть.
Эти слова меня еще больше расстроили. После месяца брака мы оба все еще не знали друг друга. Но с тех пор Винкей начал как бы невзначай касаться моей руки, чаще заходил на кухню, если я случайно оставалась там одна, чтоб сделать свекрови ее любимый кофе: черный с пенкой. Вся его семья продолжала ходить за нами по пятам со своим назойливым вопросом, подсовывать мне бананы и забирать от меня молоко.
Однажды мы все сидели и смотрели старую кассету с тамильским фильмом. В фильмах Колливуда всегда такие громкие барабаны, и ни слова не поймешь: вместо ха – па, вместо ке – че. Но кое-где было смешно. Потом я заметила, что Винкей совсем не смотрит, а подает мне какие-то знаки. Я пригляделась, а он показывает глазами: «Иди вниз, иди вниз».
Я потихонечку спустилась будто бы в туалет, а сама стояла возле лестницы. Через десять минут долгого ожидания он тоже спустился. Мы стали целоваться как безумные. Было так сладко! Винкей закрыл дверь на улицу, и мы пошли на нашу кровать. Мы легли и как дикие обнимались, гладили друг друга. Вдруг я услышала, что его сестра идет, ей хватило ума запеть тамильскую песню из того кино:
– Канаве, канаве, визшил нигаш ниджаме.
Мы вскочили, поправили одежду. Винкей сделал вид, что роется в холодильнике, а я от стыда ушла на улицу и стала мыть ноги под краном.
Не знаю, как люди в тесных лачугах умудряются производить детей десятками. Мы не справлялись даже в доме.
А как было в прежние времена! Особенно в муссоны, когда вся семья оказывалась в одной комнате. Впрочем, раньше люди работали в поле и в саду. А куда ты уйдешь в Раджаджинагаре, где повсюду соседи и даже в туалете слышны их голоса?
Моя мама молчалива, но мудра. В один из дней она подошла ко мне на улице и сказала:
– Завтра я поведу дедушку к врачу. – И ушла.
Я взяла ключ, который всегда у нас лежит под ковриком у входа. Я сказала Винкей:
– Берег чист.
За тот час, что мама с дедушкой ходили в госпиталь на соседнюю улицу, мы успели зачать нашего Сашу.
* * *
Да, мне было так одиноко в этой тамильской семье, хотя я была окружена людьми. Я словно не могла быть собой, боялась, что обо мне подумают, что скажут, не решат ли, что я недостаточно хороша для Винкей. Первое время я больше молчала, что бы ни обсуждали: от блюда на ужин до телевизионного канала. В те дни мне казалось, что девушка во мне умирает.
Все изменилось, когда мою беременность было уже не скрыть, и приметы говорили о том, что это мальчик.
– Твой живот треугольный, Джали, хороший знак.
– Твое лицо стало совсем темным, значит, в животе у тебя завелся сын.
– У тебя соски стали черными? – спрашивали шепотом сестры Винкей.
Я кивала, и они одобрительно качали головами:
– Все приметы говорят, что это племянник!
Стоило мне поесть сладостей, все ликовали – сладкое хотят только будущие мамы сыновей.
– Где у моего внука голова? – спрашивала свекровь.
Я говорила, что, кажется, слева.
– У Винкей будет сын, – сообщала она соседям.
– У тебя живот болит или спина? – узнавали женщины нашего переулка.
– Мне кажется, что и живот, и спина.
– Бог благословил вас внуком, тетушка, – сообщали свекрови соседки.
В семье все стали кормить меня, спрашивать, какую передачу я бы хотела посмотреть. К нам в комнату принесли новый вентилятор, который прежде стоял у старшей сестры и ее мужа. Я боялась, что будет, если знаки окажутся ложными и мой ребенок вовсе не сын. Каждый день я осматривала живот в душе. Снимала маленькое зеркало с гвоздя, подносила со всех сторон. Четкая линия волос, что росла до пупка, говорила, что беспокоиться не о чем.
Приметы не обманули, накануне Дивали я стала матерью сына. С тех пор я уже делала в доме что хочу и когда хочу.
Скоро я привыкла к тому, что люди в доме с надписью «Шалом» не чужие, а «наши» или «мои». Я перестала ждать от них чего-то особенного, ведь они, как и я, просто жили здесь. Со временем мы стали больше смеяться и разговаривать. Я стала давать им уважение и любовь, они стали отдавать уважение и любовь мне.
Васундхара
Когда живешь с безумцем, сама становишься безумна. Мой муж уходит, а я остаюсь в темном доме, чтобы переписывать его книгу о чистоте людей нашей общины. Эта книга о превосходстве браминов хойсала не только над другими кастами, но и иными браминами. В его учении хойсала величественней тамильских браминов лейяров и ленгаров, керальских браминов намбудири, браминов Махараштры – кланов дешаст, читпаванов, пешв. Среди браминов хойсала он выделяет шривайншваров и смартаров как хранителей священной чистоты. Он пишет, что хойсала вишиштаадвайта испортили себя другими языками – тамильским и телугу, хотя это такие же дравидийские языки, как и каннада, на котором говорим мы. Он пишет, что мадхвами с севера Карнатаки чересчур напитались культурой маратхов, чтоб претендовать на право быть чистыми хойсала. Те хойсала, что селились на юго-западе, обесчестили себя гоанским языком конкани и порочными прибрежными манерами. В его книге только брамины центра сохранили незапятнанную культуру.
Он доказывает величие и
