И в этот момент громко смеется молодой красноармеец Копылов. Улыбка появляется еще на двух-трех лицах.
Комиссар внимательно оглядывает всех. Он видит, что внешне спокойный Чары Эсенов натянут сейчас, как струна. Чары смотрит на Копылова, потом переводит тревожный вопросительный взгляд на комиссара. Взгляд этот перехватывает Телешов.
— Ты чего это зубы скалишь? — спокойно спрашивает он у Копылова. — У одного над песней посмеешься, у другого тебе нос не понравится А человечества — вон их сколько, не одна Рязань
— Так я ничего, дядя Степан… — У Копылова сползает с лица улыбка.
— То-то же! Не нравится — не слушай. А смеяться нечего. Тебе смешно, а человека так можешь обидеть, что всю веру у него подорвешь…
Комиссар не спускает глаз с Чары Эсенова. Разговор идет по-русски понимает ли он? Чары уже понимает.
Шамурад-хан затерялся в песках. Может быть, погиб он где-нибудь, засыпанный ими, а может, снова перебрался на ту сторону гор и залечивает там свои раны… Так или иначе, слухи о нем перестали гулять по пустыне. Захватив в разных местах два десятка его приспешников, отряд вернулся на базу.
Там уже ждали его новый приказ и эшелон. Отряду предписано было погрузиться в течение суток для Х отправки на большую операцию в район Ферганской долины.
Тридцать человек должны были остаться на месте. Чары Эсенов полдня беспокойно ходил вокруг штаба, потом зашел и, увидев Рахимова, попросил оставить его здесь.
— Я не буду говорить комиссару об этом, — ответил Рахимов. — Ты записан в список отъезжающих и поедешь с нами. Не хочешь — уходи сразу и не возвращайся!..
Понурив голову, пошел Чары в конюшню, вывел коня и повел к вагону.
— Чего нос повесил? Заходи на остановках чай пить! — крикнули ему из санитарной теплушки.
Он посмотрел туда отсутствующим взглядом и ничего не ответил.
После многих рывков и толчков эшелон тронулся наконец с места. Чары, сидя на корточках у отодвинутой двери, тоскливо смотрел на далекие горы. Он оставлял здесь родной курган с крепостью и неотомщенные могилы своего рода. И Чары, качая головой в такт колесам, едва слышно, почти про себя, запел песню, что пел у колодца старый бахши…
Ничего, он уже уезжал отсюда и возвращался. И на этот раз вернется. Не уйти Шамурад-хану от его справедливой мести.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Уже полгода носится Чары Эсенов по зеленой Ферганской долине, глотает красную пыль Кызылкумов;
держа коня в поводу, перебирается через белые ледники Памиро-Алая. Только сегодня проделал особый отряд добрых полторы сотни верст вдоль буйной Карадарьи и вышел к Андижану, где ждал его бронепоезд "Роза Люксембург".
Комиссар, обходя эшелон, в котором базировался отряд, остановился, привлеченный резким гортанным голосом Чена. Китаец быстро жестикулировал, объясняя что-то Эсенову. Оба они сидели на корточках между путями. Напротив них на стрелке устроился Телешов. Он курил и внимательно слушал китайца, время от времени одобрительно кивая головой. Рядом стоял Мамедов. Этих четверых теперь всегда видели вместе…
Но вот китаец вскочил, и комиссар увидел в его руках грифельную доску из штабного вагона. На ней с большой точностью был изображен дайханин с кетменем, по колено в воде, каких ежедневно видели бойцы по обе стороны от дороги. Еще несколько быстрых штрихов — и верхом на изможденном земледельце уселся толстый самодовольный бай в дорогом халате с пиалой в руках.
— У-у! Классовый враг!.. Стреляй будем!.. — выкрикнул Чен и погрозил баю кулаком.
— Классовый враг! — четко повторил Чары Эсенов и вдруг, забрав у китайца мелок, начал по-своему дорисовывать фигуру бая.
Чары не сидит уже на политзанятиях с закрытыми глазами. Все больше понимает он беседы комиссара. Сама жизнь помогает ему понять их. Повидал он много чужого горя. Немало видел сожженных аулов. Были они узбекские, таджикские, киргизские, но большой разницы между ними не было. И люди, за которыми гонялся теперь Чары по горам и долинам, хотя носили другие халаты и тюбетейки, но злыми делами были похожи на Шамурад-хана, его кровного врага…
Как только возвращается отряд в Андижан, Чары каждый вечер приходит к санитарной теплушке. Они сидят и подолгу смотрят друг на друга.
— Ну что молчишь?! — бойко спрашивает она. А он молчит и не знает, что ей сказать…
На вокзале, в буфете, работает Машенька, смешливая, курносая и задиристая. Она густо красит брови и при встречах с командирами томно щурит глаза. Проходя как-то ночью мимо сложенных штабелями бревен, Чары услышал глубокий вздох. При ярком свете ферганской луны он увидел за бревнами Машеньку. Рядом сидел здоровенный парень, командир взвода из расквартированного в Андижане Казанского полка, тискал ее… Чары круто повернулся и пошел к своему вагону. До него долетел сзади возбужденный, счастливый смех женщины…
Всю ночь не мог заснуть Чары. На следующий вечер он пошел, как всегда, к санитарной теплушке, где столько дней провел между жизнью и смертью.
Он долго смотрел на полураскрытую дверь теплушки и вздрогнул, когда в ней появилась сестра. Она спрыгнула к нему на полотно дороги.
— Что же ты молчишь?! — спросила она.
— Аня!.. — сказал он тихо.
Она широко открыла глаза. Он впервые назвал ее по имени.
Кофточка на ней была точно такая же, как у буфетчицы Машеньки… Он неожиданно протянул руку и тронул ее грудь. Она, оторопев, смотрела на него…
И вдруг он почувствовал сильный толчок и резкий удар по лицу.
— Ты!.. Ты! — всхлипывала она; потом, расплакавшись навзрыд, бросилась в вагон. В соседних теплушках послышались голоса.
Чары повернулся и, пошатываясь, пошел от вокзала по пыльной андижанской улице.
Густо задымив, бронепоезд "Роза Люксембург" начал набирать скорость. Особый отряд вместе с другими частями рассыпался по степи…
Все было закончено в несколько дней. Бухарский эмират рухнул, как старый, подточенный временем дувал. Кто куда разбежались гвардейские офицеры в высоких белых тюрбанах, заплывшие салом чиновники, изнеженные и сварливые эмирские жены.
Когда атаковали дворцовые укрепления. Чары зацепило левую руку. Пуля пробила мякоть чуть выше локтя. Телешов туго обмотал ему рану бинтом, а сверху — разорванной на полосы гимнастеркой.
Группа особистов стояла у ограды дворца. Курили, смеялись, делились впечатлениями боя. Мимо галопом проносились повозки армейского обоза. Одна из них на минуту задержалась. С нее соскочила сестра милосердия и побежала к особистам.
— Кто… как ранен?! — спросила она, тяжело дыша. Увидев сидящего на краю арыка Чары, сестра бросилась к нему.
