Читаем без скачивания Нега - Константэн Григорьев

Тут порыв ветра распахнул окошко иллюминатора. В каюте стало чуть темнее и прохладнее. Все присутствующие разом протрезвели, впрочем, ненадолго.

— Мадам и месье, прошу внимания, — произнес Магистр, отшвырнув мандолину. — Сегодня у нас знаменательный день. Ордену исполнилось четыре года. За это время о нас узнал весь мир. Наша популярность перешла все мыслимые пределы. И я хочу вам пожелать, чтобы никогда не разрушился великий миф о нас, миф, который создали мы сами и заставили поверить в него каждого разумного и образованного человека. Мы доказали всем, что прямо сейчас, в наши дни, возможна прямая связь с Космосом, с Вечностью. Мы стали живой легендой. И я хочу выпить за вас, мои друзья! За высокие идеалы Прекрасного! За очаровательных женщин и за куртуазный маньеризм, ура!

— Ура! — все встали. Добрынин приложился к трехлитровой бутыли «кавернского».

— Есть еще одна новость, — продолжал Магистр. — Верховная коллегия Ордена постановила присвоить Константэну, нашему штандарт–юнкеру, новое звание. Отныне на балах и раутах его будут объявлять так, — Вадим тряхнул львиной гривой и развернул свиток пергамента, увешанный печатями, — Магический флюид и командор–ордалиймейстер Великого Ордена куртуазных маньеристов Константэн Григорьев!

Раздались жидкие аплодисменты. Я не обиделся — все были очень пьяны. Бокал доброго «кьянти», поднесенный мне моей пассией, скоро развеял мое легкое смущение. Грохнув хрусталь о паркет кают–компании, я поблагодарил отцов Ордена.

Внесли кофе. Все уселись у бильярдного стола, за зеленым сукном завязался оживленный разговор и, как пишет Сологуб, «курящие закурили».

Неарх спросил:

— Господа, а знаете ли вы, что в США один миллионер основал зародышевый банк для приема и хранения спермы нобелевских лауреатов? Он считает, что оплодотворение ею — путь к улучшению человеческой природы.

Пеленягрэ хмыкнул:

— Чушь! Не надо нам новых Бродских и Солженицыных! Я вам скажу по секрету — к улучшению человеческой природы приведет только прием и хранение спермы куртуазных маньеристов. Правда, девчонки? — он подмигнул поклонницам. Те потупились.

Бардодым отрывисто захохотал.

Моя блондинка очень мило изобразила испуг:

— Ты тоже так считаешь, Константэн?

— Да, я согласен с Виктором.

— Хорошо, я подумаю, — лукаво протянула девушка.

— Так как же тебя все–таки зовут? — спросил я.

— Инна Придатченко.

— Как? Не на твоей ли могиле я был однажды в Одессе? — вскричал я, обрадованный встречей.

— Возможно, — уклонилась Инна от ответа.

Но я уже понял, что это была она, и еще крепче прижал к себе легкое точеное тело хохлушки.

Тем временем Добрынин увлек одну из девушек под кадку с пальмами, перекочевавшую на яхту «Аркадия» из романа Великого Магистра. В наступившей тишине был отчетливо слышен прерывистый шепот девушки:

— Осторожнее, не так грубо… Ты делаешь мне больно!..

А Приор, очевидно, решил соблазнить ее своей эрудицией; раздался его голос:

— Да знаешь ли ты, что ежеминутно на планете совершается 34, 2 000 000 половых актов, причем выделяется в общей сложности 43 тонны семени?

Сраженная наповал этими цифрами, дама Добрынина затихла. Слышались порой только ее тихие стоны и зверское сопение подвыпившего Приора.

Блондинка доверчиво сообщила мне:

— А я, когда испытываю оргазм, все время представляю одно и то же: будто я уношусь в лифте на сотый этаж, лифт пробивает крышу, летит и переворачивается, дверь открыта — я выпадаю, но опускаюсь очень плавно, прямо на облака, а они, знаешь, такие легкие, легче пуха, и там, в облаках, испытываю прилив необыкновенного счастья…

Пеленягрэ, подслушивавший ее откровения, подмигнул мне:

— Ах, Константэн — любимец женщин! Правда, маленькая?

Она улыбнулась.

Кругом говорили о политике. Я оставил подругу и громко выразил сожаление по поводу бесславной кончины СССР. Я любил нашу великую империю, я вырос в этой стране, я даже свой роман начал, когда она еще только «перестраивалась».

— А как же быть с утверждением русской православной церкви, что с семнадцатого года в России воцарился Антихрист, то бишь Сатана? — спросил насмешливо Быков.

— А я, Дмитрий, убежденный сатанист, — ответил я, показав наверху маленькие рожки. Быков задумался.

Тут Бардодым попросил почитать новые стихи. Девушки его поддержали. Я решил прочесть свои эротические верлибры, но меня опередил Пеленягрэ. Извиваясь, словно змея под дудочку факира, он читал:

Нет, я не выжил из ума, пойми: не судят по себе,

пройдись по досточке сама, а я проедусь на тебе.

Пусть я тобою увлечен, но грязь и слякоть на тропе,

и много будешь раз еще возить меня ты на себе.

Воцарилось неловкое молчание.

— Самое лучшее в этом стихотворении — концовка, — промолвил наконец Великий Магистр. Все обернулись к нему. — И та украдена у Бернса.

Пеленягрэ захохотал. Дамы — тоже, хотя имя Бернса явно слышали впервые. Важно для них было другое — их повелитель изволили засмеяться.

— Лучше послушайте мой новый опус, — пробасил Степанцов и раскрыл толстую зеленую тетрадь:

В туалете Н-ской школы дама в трауре стоит,вид у дамы невеселый, невеселый очень вид.Подошел я к этой даме, загибая внутрь носки,и промолвил: «Ах, мы сами стоим грусти и тоски».Дама, выронив перчатку, обернулася на звон,я пустился тут вприсядку, дама выбежала вон.В туалете Н-ской школы дама больше не стоит,в наш дворец — играть в «уколы» — дама в трауребежит!

Раздались бурные овации. Быков кричал: «Я завидую вам, Магистр!» Но мы с Пеленягрэ были недовольны — опять Магистр о туалетах.

Появился Добрынин, икнул и застегнул ширинку. Его чтение сопровождалось явно недвусмысленными жестами:

Наевшись как–то чесноку,я почесал оплывший бок,и, лежа на другом боку,клопа увидел между строк.Порочный, мерзкий паразит,напился крови ты моей!но, клоп, приятен мне твой вид:теперя мы — одних кровей.

Добрынин рухнул за красный рояль и громогласно захрапел. Дамы хихикали.

Потом мы все рассматривали самую новую книгу Ордена. Но с негодованием — дело в том, что редактор издательства, ознакомясь с нашими творениями, захотел почему–то их «улучшить». В результате получилась какая–то бессмыслица: наши стихи невозможно было узнать. Помимо совершенно неоправданной правки в тексты произведений закрались вообще какие–то новые слова.

— Что такое «уповод»? — кричал разъяренный Магистр. — У меня написано — «через час сестра вернулась», а в этой книжонке — «через уповод сестра вернулась…» Как это понимать?!

Добрынина вообще хватил удар, и компания решила временно разойтись, отдохнуть немного. Девчонки уволокли Андрэ в салун, а я зашел к себе — надеть полосатый купальный костюм навроде тех, что носили аристократы в начале века. На столе в своей каюте я обнаружил письмо. В узкий надушенный конверт были вложены старинные пожелтевшие фото моей возлюбленной, в том числе и в свадебном платье. «Сколько же ей лет?» — подумал я. Мое недоумение росло. Однако я хотел купаться.

Сеть от акул в темной морской воде — вот и вся купальня. Нырял и плескался; один раз вынырнул и увидел на палубе волка. Седой, поджарый, он стоял и смотрел на меня. Я весело крикнул:

— Эй, Андрюха, айда купаться!

Волк сердито фыркнул — Добрынин не любил, когда его называли «Андрюхой» — и потрусил прочь от купальни.

Ничего удивительного в его появлении не было: Приор частенько оборачивался волком. Как это происходило, он и сам не понимал, но потом рассказывал, что это очень приятно…

Выбравшись из купальни, я вернулся в каюту.

Открыл дверь и вдруг услышал, как зазвонил игрушечный снежно–серебряный телефон, стоявший на сундуке с драгоценностями. Телефон я вез дочке, а сундук предназначался юной жене. Вытирая волосы махровым полотенцем, я снял трубку.

Меня соединили с королевой Англии.

— Виктория, ты? — крикнул я.

— Спаси меня! — раздался истерический вопль из трубки. — Я тону вместе с Англией! Случилась страшная катастрофа, неужели мы так и не увидимся? — послышался жуткий грохот, звон разбитого стекла и отчаянный женский крик.

— Виктория, что случилось? — растерянно спросил я.

— Англия треснула! Только что рухнул Тауэр! О, это ужасно, — всхлипывала королева. — Костик, миленький, приезжай скорее, выручай меня! Бес тебе в ребро, йо–хо–хо и бутылка рому! Встретимся через уповод!

— Сейчас буду, — заорал я и выскочил на палубу, одеваясь на ходу. То, что я увидел, ошеломило меня: вокруг яхты сплошной алмазной стеной громоздились гигантские айсберги, мы были в плену. Единственное, что радовало — это то, что они не трогались с места. В одном месте виднелся просвет — там морская вода была почему–то желтого цвета и яростно бурлила, плюясь горячим паром и плазменными брызгами.