— Уж если Василий советовал — можно не сомневаться, ему все деревенские приметы известны.
— Он симпатичный. А еще мне поплыть ужасно хочется!
— Тоже Шукшин советовал?
— Нет! — она расхохоталась. — От восторга, что приняли. Прямо так — в платье! И пусть все смеются.
— Это уж дудки — вода холодная. А насчет цветов… можно и я тоже желание загадаю?
— Мне не жалко. Их здесь много, — Ирма опустила лицо в букет. — Только, чур, желание загадывать сугубо положительное.
— В рамках социалистического гуманизма, — согласился Андрей. — Значит, маршрут определился: к реке и к центру! Всю Москву обтопаем. Представляете, как мы успеем наговориться?
— Вот так вы будете каждый день провожать новенькую девицу и проводить дознание, — она рассмеялась и пошла по выломанному дорожными работами парапету на цыпочках, балансируя белой сумочкой.
Он шагал рядом, поддерживая под локоть.
— Ноги ломать в начале учебного года не рекомендуется.
— А я и не собираюсь, — она сдернула с волос резинку и мотнула головой, рассыпая по плечам густую волну. — Про себя ничего не утаю. А вы — потом уж, о себе. Заинтригована я очень, не скрою. Вы на отца похожи. Я его фото в газете видела и стихи там читала. У него, наверно, много неопубликованного?
— Отец всю жизнь занимался переводами. Но и свое писал. Мечтает о сборнике. А вы? О чем мечтаете вы?
Они не заметили, как вышли на шоссе и зашагали вдоль трамвайной линии.
— Я мечтаю снять такое кино, чтобы весь зал рыдал! Рыдал и смеялся! Обязательно смеялся! И сама хочу сыграть в своем фильме, а потом в белом манто отправиться на международный кинофестиваль! Как вам мои планы?
— Отлично! Только, чур, сниму вас я. Обещаю. На международную премию. Ну-с, давайте-ка изучать вашу анкету.
— Я приехала в Москву из Казани, а родилась в Саратове. Мой отец из немцев Поволжья. В Казань, где были большие авиационные заводы, отца, инженера, перевели перед самой войной. Тогда это нас спасло. Всех немцев с семьями и детьми выселили из Саратова за одну ночь. Своих родных после войны отец так и не нашел. Позже его тоже отправили в лагеря, но нас не тронули. Маме каким-то чудом удавалось посылать отцу посылки — этим она спасла его от голодной смерти. Но после войны, когда он вернулся, их отношения почему-то не сложились… Детство мое не было радостным. Мечтала уехать из дому, как только окончу школу.
— Но зачем вам режиссерский факультет? Это дело мужское. А вам учиться надо на актрису! Вы же красавица.
Ирма смутилась:
— Только в старших классах стала превращаться из гадкого утенка во что-то приличное. И все подружки завопили: «В актерский! Тебе надо на актрису учиться!» А я хотела стать только режиссером. — Ирма закружилась, раздувая колоколом штапельную, совсем не стиляжью, юбку: «В Москву! В Москву!» — прямо как у Чехова.
— Конечно в Москву! Тут самое главное происходит. А ВГИК — прямо в эпицентре художественных поисков.
— Вот я и рванула в столицу, как только получила аттестат зрелости. С ходу поступила на режиссерский факультет ВГИКа! Чудеса какие-то. Я ж о нем грезила!
— А я толком и не понял, почему именно сюда сунулся. Кое-кто из знакомых посоветовал, вроде даже протежировать обещал. Только думаю, это пустые разговоры. Поступил, потому что эрудированный во всех культурных сферах и полон самых смелых планов…
Они шли к реке. На пологом берегу, прямо в траве сидели компании первоклашек в бабочках, капроновых бантах и громко галдели.
Ирма вдруг рассыпалась колокольчатым смехом:
— В белых фартуках, радуются, дурашки, — она мгновенно стала серьезной: — Не смотрите так строго. Я не чокнутая, просто сегодня у меня удивительно праздничное настроение.
— Ирма — красивое имя и вам идет. Что-то такое особо изящное… импортное. И знаете, мне тоже очень хорошо, — он взял ее руку в свои и заглянул в светлые глаза: — Я вообще мрачный тип. А вот смотрю на вас — и весело!
— Хорошенькая мы пара! — она залилась смехом.
Андрей унесся мыслями в другие края, внезапно забыв свою очарованность «импортной» Ирмой. Остановился, посмотрел ей прямо в глаза:
— А главное знаете что?
— Что? — почти испугалась его торжественного тона девушка.
— Что мы попали к Ромму!
Пятидесятилетний Михаил Ильич Ромм был уже признанным мастером кино, народным артистом СССР, лауреатом пяти Сталинских премий. Он начал с немого фильма «Пышка», а потом увлекся патриотическими темами. Фильмы «Тринадцать» (1935), «Ленин в Октябре» (1937), «Ленин в 1918 году» (1939), «Мечта» (1941) принесли режиссеру заслуженную славу.
Почести исходили от сталинского государства, а Ромм всем духом «правильного коммуниста» преклонялся перед вождем пролетариата — Лениным, линию которого грузинский последователь сильно искажал. Фильмы о вожде пролетариата были с позиции снимавшего их режиссера честными, потому, вероятно, трогательными, вдохновенными и всенародно любимыми.
Не был обделен профессор ВГИКа и государственными премиями, став лауреатом пять раз. И тоже справедливо-настоящий мастер творил в советском кино.
Уже после того как Тарковский окончит ВГИК, Ромм снимет «Девять дней одного года» (1961), документальный фильм «Обыкновенный фашизм» (1965), энергично выплеснув накопившийся творческий потенциал в духе нового времени, согретого обманчивой «оттепелью».
— Конечно, нам страшно повезло, — Андрей оживился. — Ромм прекрасный учитель — у него и по теории все по полочкам разложено, да и любой его фильм посмотри, что угодно говори, а профессиональная рука видна. Я все его труды проштудировал. Как надо и не надо строить кадр, досконально определил.
— А я хорошо помню, как вы на вступительных экзаменах его «Убийство на улице Данте» разнесли!
— Так все же тогда восстали против этой… этой отлакированной фальшивки. Разве таким должно быть настоящее кино? Олеография, — он завелся, ругая современное кино и грызя ногти. — На что ни глянь, разрисованные картинки! Да мы тогда не только его «западных гангстеров», мы и «Анну на шее» Анненского, и «Верных друзей» Калатозова в пух расчистили.
— А Михаил Ильич и вида не подал, что обиделся. Всем известно, что он студентов своих любит. Всегда защищает, даже деньги дает. Мне старшекурсники рассказывали.
— Говорят, студенты у него, как у отца родного, — Андрей непроизвольно сжал зубы: с отцом-то у него отношения не складывались. Ирма, бедняга, тоже брошенная. — Хотя отцовские чувства — вопрос сложный. Вот и река. Я загадываю… бросайте шукшинские цветы.
— Про вашего папу я после расспрошу, — осторожно ступив белыми туфельками на камень у воды, Ирма перегнулась, держась за руку Андрея, и бросила астры. Шелковой гривой взметнулись светлые волосы. — Поплыли! Теперь все, что загадали, исполнится.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
