Конечно, я сказала Ване Второму об этой встрече:
– Ты Марфушу знаешь?
– Ах, вот почему ты весь вечер такая молчаливая. А я решил, что тебе нездоровится…
– Она тебя любит.
– Ну и что? Она сама за мной бегает… Да не нужна она мне! Муж у неё в армии, вот она и бесится…
– Да и ты тоже бесишься. Марфуша сказала, что ты с ней уже спал.
– Расскажу всё, как на исповеди. Привёз я ей после обеда соломы, пока сложили скирду – вечер наступил. Она позвала меня ужинать, силком заставила выпить водки. Я с устатку и уснул, где сидел. Утром глаза продрал, гляжу: чужая хата! За кепку, да в дверь, а она хохочет вслед: вот, говорит, теперь тебя все увидят, скажут, что ночевал у меня. Не верь тому, что она сказала…
– Нет, Иван, дыма без огня не бывает. Впрочем, мне всё равно. Ты в родном доме, а я – путник: сегодня пришла, завтра уйду. Не останусь я в вашем селе…
– Ну, почему? Моя мать сказала, что любовалась тобой: ты красивая, и в работе ладная, всё хорошо делаешь.
– Что это ты какой-то старорежимный? Мама сказала… Мама посоветовала…
– Она о хорошей невестке мечтает! Ты ей понравилась.
– А я замуж не собираюсь. У меня уже есть друг жизни. Он сейчас на фронте.
Иван помрачнел и почти сразу ушёл домой.
А утром, как только мы с Галей глаза открыли, её бабуся и говорит:
– О, сони-лежебоки! Ничего-то вы не знаете. Ходила я на огород, гляжу: за нашей речкой пушки стоят. Видать, ночью пришли наши солдаты.
– А где ж у вас речка, бабушка? – подначили мы её. – Сколько живем в вашем селе, не видели её!
– Да за огородом!
– Там лужа какая-то…
– Нет, речка, – упрямо мотнула головой бабуся. – В старину её звали Ориль, потом – Орилька, а сейчас обижают: жабе по колено – говорят…
– А разве вы не видите, что так и есть?
– Эх, вы! Проживёте с моё, поймёте: человек видит не только то, что теперича есть, но и то, что на этом месте было…
Сбегали мы с подругой к дальнобойным пушкам, у которых сидели солдаты.
– Ребята, где сейчас фронт проходит? – спросили мы их.
– Военная тайна!
– Нет, ну серьёзно ответьте. Немцы уже перешли Днепр?
– Шиш им! Граница фронта по Днепру проходит, а дальше мы их не пустим…
– Ребята, миленькие, если будете отступать, то возьмите нас с собой. Мы под немцами оставаться не хотим.
– Что за пораженческие настроения? Не стыдно вам? А ещё, наверно, комсомолки…
Мы, пристыженные, убежали домой.
Когда бойцы покинули «речку» Ориль – этого в селе никто не заметил. Наверное, ночью.
Весь следующий день меня то знобило, то в жар бросало. На ногах появились небольшие волдыри, которые, лопаясь, оставляли красные язвочки.
– У тебя, Мария, ящур, – сказала бабуля. – Это заразная болезнь. Давай-ка я намажу твои ноженьки дёгтем, а вечером напарим их в чистотеле…
После всех этих процедур на меня навалилась бессонница. Душно мне в хате, нечем дышать. Вот и вышла я во двор. Как не похожа серая, холодная ночь, окутанная тягостной тишиной, на те весёлые, чудные и радостные ночи, которые стояли ещё совсем недавно. Ни сверчок, ни поздняя птичка голоса не подают, и лист на деревьях замер, и, кажется, даже воздух оцепенел: стоит на месте, густой, как туман, и ни дуновенья ветерка! Тишина такая, что слышно, как бьётся сердце.
Где-то на другом конце села протяжно завыла собака, её поддержала другая, и вскоре над сонными хатами поднялся тяжкий и надсадный собачий вой.
Наш Шарик тоже завыл, подбежал ко мне, прижался к ногам, дрожит, и воет, и скулит.
Шарик, глупенький, ну чего ты боишься? Я тебя спрячу в дом. Смотри: нигде никого нет. А те собаки, наверное, учуяли волка. Вот, дуры, и воют. Ну, не бойся. Пойдём на дорогу, посмотрим, что в округе делается…
И тут собаки одна за другой перестали выть – как по команде. Село постепенно вырисовывалось из серой дымки. Наконец дохнуло прохладой. И где-то неподалёку громко пискнула какая-то пичуга.
Со взгорка я видела дальние хаты нашего села. Нигде ни огонька, ни людей. И вдруг вижу: от стены одного дома отделяется длинная фигура в белом и бросается в мою сторону. Что это: привидение или живой человек? А может, у меня поднялась температура и это бред? Или всё-таки привидение? Вон как собаки тосковали и выли, знать, чуяли его. А может, это моя смертушка идёт? Ну и пусть! Я не уйду, дождусь её… Всё тело горит, в ногах слабость…
Привидение приблизилось ко мне, и я увидела: это человек в белье. Он, не останавливаясь, прокричал:
– Немцы… немцы входят в село!
И побежал дальше. Под мышкой он держал темный узелок.
Вот он добежал до оврага и будто в землю стал врастать, пока не скрылся в ней совсем.
– Эй, лунатик, опять не спала, всю ночь блукала?
Я и не слышала, как Галя подошла ко мне сзади. Она обняла меня за плечи, сладко зевнула и сказала:
– Ещё полчасика не грех поспать. Пойдём в хату…
– Ой, Галя, что делать будем? Немцы вошли в село!
– Тю-ю! Тебе ещё не то померещится, если не будешь нормально отдыхать.
– Ты ничего не слышишь?
С той стороны села, откуда прибежал мужчина-«привидение», явственно донеслось урчанье мотоцикла – и одного, и второго, и… Господи, сколько же их там?
Онемевшая Галя схватила меня за руку, дотащила до хаты, бросила у крыльца, заскочила в дом, откуда с причитаниями тут же выкатилась её бабуля, и мы все кинулись прятаться в щель (т. е. погреб – прим. Авт.) на огороде. За нами увязался и Шарик. Он сидел в щели тихо, словно понимал: враг идёт нешуточный, никого не пощадит.
Мотоциклисты промчались по главной улице села, оставив на заборах плакатики со стрелками. Мы с Галей вылезли из своего убежища, посрывали, где могли, эти бумажки. Да что толку! Зелёная свора уже заполняла село.
Из щели мы видели, как солдаты забегали во дворы, галдели, гоготали, тащили из хат всё съестное. У бабули вынули из печи хлеб, вычерпали из борща кусочки мяса…
Прокатился этот зелёный смерч по селу, и снова стало тихо. Дня три мы жили сами по себе, пока из бывшего сельсовета не пришел нарочный. Он объявил: «Все эвакуированные должны немедленно явиться в управу. За неисполнение приказа вы будете наказаны».
В управе сказали, что мы должны вернуться на прежнее место жительства. Мне выдали пропуск в моё родное село.
Шли мы втроем – Ксеня, Дуня и я. Впрочем, вам всё равно, с кем я шла, правда? И вы, наверное, не поймёте тех угрызений совести, что мучили меня. Как это ни ужасно звучит, но я думала не о том, что смирённо выполняю приказ оккупантов. И не о том думала, чтобы к партизанам уйти или на фронт бежать. Нет, совсем о пустяшном пустяке я думала. О том, как посмотрю в глаза маме и сёстрам. Ведь рвалась уехать с заводским оборудованием на Восток и не хотела возвращаться в родное село, и вот – нате вам, привет-здравствуйте!
А тут ещё болезнь. Иду будто в полусне, на ватных ногах. Бинты присохли к язвам, гной проступает сквозь чулки. Вечером, когда заходим в какое-нибудь село на ночлег, боюсь попросить тёплой воды: узнают люди о моих болячках и выгонят из хаты. А так хотелось отмочить бинты и постирать их…
В дороге заболел правый глаз, на веке нарядился чирей. Пустила нас одна женщина на ночь, я стала развязывать бинт, чтобы промыть глаз, выронила тряпочку, а с ней выдернулся «стержень» чирея. О-о-о! Я как глянула в зеркало, как увидела в веке глубокое отверстие (показалось: глазное дно вижу!), так и сползла со стула на доливку (глиняный пол – прим. Авт.). И сознание потеряла.
Очнулась, слышу, как наша хозяйка говорит девчонкам:
– Боже мой, если бы я знала, что в ней чёрная болезнь, не пустила б вас ночевать.
Я сказала сама себе: крепись, мол, Марья, дела твои неважные, уже и люди тебя пугаются, но ты делай вид, что не совсем ещё пропащая.
– Ну, что вы, тетя, испугались? – я сама поднялась с доливки и даже постаралась улыбнуться. – Никакая ни чёрная у меня болезнь. Чирей выскочил, только и всего. Неловко бинт дёрнула и вытащила его, проклятого. Знаете, как больно!
– А что ж ты такая бледная? И ноги у тебя перебинтованы…
– Весь день солнце голову пекло. Умаялась. Ноги горят, аж сердце щемит. А то, что перебинтована, так внимания не обращайте: упала на острые камни, поранилась…
Хозяйка поверила моей лжи. А утром – снова в путь. Иногда мне казалось, что бинты вросли в язвы, и любое неосторожное движение отзывалось зубной болью.
К обеду мы подошли к переправе. Полицай махнул в сторону белого домика:
– Ступайте к коменданту! Он вам новые пропуска выпишет…
Комендант, внимательно оглядев нас, ехидно прищурился:
– Как ни бежали вы от немцев, а они вас догнали и перегнали!
Дуня заплакала:
– Мы не бежали… Нас заставили угонять скот… Вот, в тапочках идём. А уже холодно…
«Что она несёт?» – подумала я. А комендант уже её спрашивает:
