— Почему не пьете? Пить!. Я не люблю один…
Священник выпил.
— Еще!
Лицо у него порочное, из-под шляпы грязно-седые волосы, но в движениях молодость и звериная сила.
— Что вы со мной сделаете?
— Не будьте ребенком. Неужели не понимаете зачем я пришел? — потом насмешливо: — Боитесь?.. Бояться не надо. Я работаю чисто. Тридцатилетний опыт.
Водка сделала его словоохотливым. Он наливал стопку за стопкой, не приглашая больше хозяина к соучастию.
— Я бы охотно пристрелил вас. Револьвер самый приятный инструмент в нашем деле, но не моя вина, что вы живете в апартментхаузе. Слышно.
Страх сковал священника до того, что ни презренье его слов, ни стыд перед своим офицерским прошлым не вернули самообладания. Выпитые две стопки повергли его в состояние анабиоза. Только мысль билась, как пульс, с необыкновенной ясностью.
Когда гангстер стал ворчать по поводу плохой закуски и упрекнул его в бедности, он ухватился за эту тему.
— Вы видите, у меня ничего нет. Вы верно ошиблись…
— Ошибся? Нет. Вы ведь фазер Звенич? — фазер Звенич.
Риверсайд Драйв? — Риверсайд Драйв.
Пятьсот тридцать шесть? — Пятьсот тридцать шесть…
Никакой ошибки.
— Но у меня нечего взять.
— Ничего и не собираюсь брать. Я не грабитель. Я уже получил аванс за вашу голову и завтра получу остальное.
— Кому нужна моя голова?
— Это меня не касается. Политикой, верно, занимаетесь, вот и понадобилась. Однако, хватит! Мне здесь надоело. Есть у вас более приличная комната?
Священник понял, что через две-три минуты будет лежать в луже собственной крови. Он примерз к полу. Понадобилось толкнуть его в загривок и скомандовать «марш!», чтобы он получил способность передвигать ноги. Но толчок возвратил его к жизни. Он ужаснулся своей безропотности. Неужели это его, капитана Звенича, ведут на казнь — беззаконную, преступную? Ведет злодей, сам предназначенный для электрического стула! В нем пробудился боевой офицер.
В комнате, куда они переходили, висела на стене его сабля, а на столе стояла бронзовая статуэтка — тоже неплохое оружие.
План самозащиты родился в одно мгновение, как вспышка магния: при первом же движении врага, бросить ему стул под ноги, вскочить на диван и выхватить саблю из ножен. Телячья покорность с которой он шел, казалась благоприятной его замыслу; она явно ослабляла внутреннюю напряженность гангстера.
У того было два любимых приема, которые он чаще всего пускал в ход: повернуться спиной к жертве и потом, в быстром развороте, ударить со всей силы ножом наотмаш или, уронив какую-нибудь вещицу, нагнуться и разгибаясь всадить нож под ребра. Сегодня он склонялся в пользу последнего маневра и уже достал пачку сигарет из кармана, как вдруг отпрянул к столу. Плед на диване, позади Звенича, зашевелился.
Глаза гангстера, как значки арифмометра, сделали тысячу движений в секунду.
Из-под пледа показалась голова маленького щенка и сладко зевнула.
— Ах ты, чучело!
Проковыляв по дивану к зеленой подушке, лежавшей на самом конце, щенок перешел с нее на стол. Мутно-водяные глаза с любопытством следили за напугавшим их крошечным зверем. Он шел к тому месту, где волосатая лапа опиралась на стол. Приблизившись, грозно, на самой высокой скрипичной ноте, тявкнул на нью-йоркское чудовище.
— Ха-ха-ха! — пробасило чудовище. Оно протянуло палец в знак благоволения и милостиво позволило обнюхать и покусать его беззубыми челюстями.
Потом, спохватившись рявкнуло:
— Ну хватит! — и так швырнуло щенка на пол, что тот, взвизгнув, забился в конвульсиях. Лапки то судорожно подергивались и затихали, то снова начинали ловить жизнь, чтобы как-нибудь зацепиться за нее.
Видевший столько раз, как умирают зарезанные им люди, убийца впервые наблюдал агонию маленького животного. Когда оно, перевернувшись на живот, вытянуло передние лапки и положило на них мордочку, с нее скатилась сиротливая слезинка. Тогда, та же рука, что бросила его, подняла и положила на стол.
— Есть у вас молоко?
— Есть, — ответил священник.
— Несите сюда.
Когда блюдце с молоком стояло на столе, гангстер ткнул в него крошечную мордочку с еще закрытыми глазами. Молоко каплями стекло с нее в блюдце. Он ткнул ее снова и делал так до тех пор, пока розовый язычок не показался и не слизнул молоко с губ.
— А! — гаркнул убийца, довольный опытом. Он с торжеством посмотрел на священника и вдруг выпалил по-русски: — Ха-ха-ха! Батью-ш-ка!..
Щенок слизнул еще несколько капель и жалобно заскулил.
— Жив? — спросил гангстер.
— Жив.
— Не умрет?
— Даст Бог, не умрет.
— Добрый вечер, джентльмены!
Двое полицейских с пистолетами стояли в дверях.
— Вы звали на помощь? Вам грозит опасность?
Звенич видел, как позеленел убийца и как пот выступил у него на лбу.
— Нет, сэр, мне никакой опасности не грозит.
— Но вы вызывали полицию по телефону.
— Нет, сэр, у меня нет телефона. Это кто-нибудь другой.
— Гм!.. Почему у вас дверная цепочка перерезана?
— Этого я не заметил.
— А кто этот джентльмен?
— Это… Мистер Ган… Он пришел навестить меня.
Полицейские смотрели с недоверием.
— Так вы правду говорите, что вам никакой опасности не грозит?
— Правду, сэр.
— В таком случае, простите. Спокойной ночи.
Они ушли и слышно было, как хлопнула дверь квартиры.
