— Ну не знаю я! — Взлетев на крыльцо, фигура обернулась к оставшемуся перед ступеньками, не осмелившемуся подняться типу. — Не знаю!
Ко-ко-ко в ответ…
— Все!
Ну, все так все.
Я закрыл глаз, по стуку подъездной двери считая, что ситуация благополучно разрешилась. Поерзал, устраиваясь удобнее. А секунд через десять обнаружил, что солнце уже вроде как и не печет. Тучка, подумал, что ли?
Ага. Тучка… Длинная, тощая… Уставилась…
На мгновение у меня даже голос сел.
— Тебе чего?
— Сколько? — тихо произнес человек.
И замер надо мной цаплей, терпеливо ожидая.
Вообще-то я работаю охранником в торговом центре, рядышком тут, через улицу. «Маркет-Хауз» называется. Взгляд за три года набил профессиональный. Больше, конечно, по специфике — потенциальных воришек вычисляя. Но и попутно…
Это само как-то приходит. Вроде бы и мельком зацепишь, а детальки уже в голове складываются, одна к одной, ну, брюки глаженые там или нет, запах, манера стоять, двигаться, в лице, в глазах что-то — и думаешь сразу, это работяга, а это так, мажор, а этот животом мучается. В последний раз, угадав на спор, бутылку хорошего вина выиграл. Для Ирки.
Так вот, склонившийся надо мной человек был сумасшедший.
Я это понял сразу. Не бомж, не алкоголик-доходяга, не проповедник бродячий из иеговистов каких-нибудь.
Сумасшедший.
Через лоб у него, расширяясь к левому виску, шла застарелая короста, фиолетово-черная — то ли его кто треснул, то ли он сам треснулся. По краям она уже отставала, обламывалась, открывая новорожденную розовую кожицу. Волосы на затылке стояли невесомым седым венчиком. Морщинки-лучики бежали от уголков глаз. Сами глаза казались очень светлыми и влажно блестели. Щеки были худые, запавшие, заросшие короткой черной щетиной. Нос насморочно шмыгал. Из огромных ноздрей торчали седые волоски.
На вид ему было глубоко за шестьдесят.
Он смотрел на меня, не мигая. А, может, и сквозь меня. Рот у него кривился, нижняя губа по мере моего молчания отвисала все больше, открывая плохие зубы и грозя пустить слюну.
Черт! Не хватало еще…
Мельком мне подумалось, не передается ли через слюну сумасшествие. Ну, как бешенство…
— Вы бы… — я попробовал его легонько сместить. — Чуть в сторонку…
Вряд ли он меня услышал.
— Сколько? — Повторил, нависая, механически он. — Сколько?
И на тонкой его шее поднырнул кадык.
Даже сейчас помню, был на нем пиджачишко в «елочку», как на палке болтающийся, а под ним майка грязно-серая. У пиджака пуговицы через одну спороты, но сам чистенький, хоть и мятый. Штаны обтреханные, да вдобавок еще и не в размер, из них голые ноги торчат, худые, в шлепанцы всунуты. И ноготь большого пальца на левой — прищемленный, черный.
— Дедуль…
Я примерился, как бы его от себя отодвинуть. Не бить же, в конце концов. Несчастный все-таки человек. Убогий. Просто слюна того и гляди…
— Дедуль…
— Сколько?
И так безнадежно он это произнес, таким потухшим, совершенно мертвым голосом, что, не поверите, жалко мне старика стало. До боли под сердцем жалко. Может, полегчает ему, подумал, если отвечу.
— Чего сколько? — спросил. — Чего, дедуль?
Мгновение, другое ничего не происходило. Проехал, блестя стеклом, «опель». Шваркнул метлой дворник. Девочка с куклой пробежала, тряся косичками. А затем старик вдруг дернулся, цапельную свою позу слегка подправил и со свистом втянул в себя нитку слюны.
Взгляд его сделался осмысленным, плеснулась в нем надежда какая-то, а какая — поди разбери. Дикая.
— Сколько людей? Сколько? — забормотал он торопливо. — Сколько людей-человек? Сколько? Людей? Человек? Сколько людей умрет?
И замер опять. А я у меня от затылка к лопаткам холодная ящерица — юрк! Словно к шее лед из холодильника приложили.
Людей он, понимаете, спрашивает, сколько умрет. И стоит, в глазах чуть ли не слезы, только сообщи ему, придурку…
Ну, я и сообщил.
— Нисколько, — сказал твердо. — Нисколько. Никто не умрет.
Он отступил на шаг. Кривая улыбка выползла на его лицо. Пальцы потянулись ко рту. Кусая ногти, он разглядывал меня. Впрочем, недолго.
— Дурак! — махнув рукой, вынес он мне вердикт. — Дурак!
И захохотал, показывая пальцем.
— Дурак-дурак-дурак! — Он веселился как маленький.
Я привстал, щурясь от солнца. Эх, одуванчики!
Старик в испуге присел, тряхнул седым венчиком и неожиданно рванул с низкого старта к автостоянке, к аркам, выводящим с внутреннего двора на улицу. Он бежал, высоко задирая ноги, хохоча и оглядываясь, словно опасаясь, что я брошусь в погоню. Вправо-влево, действительно, как на палке, болтался пиджак.
Сумасшедший.
Смех его звенел над домами.
— Дурак!
В небе стайками потянулись облака. Все, кончилось на сегодня солнце.
Следующий раз случился через день.
Смена у меня была утренняя. Ирка еще спала. Я сожрал бутерброд, высосал кофе, влез в униформу. Потом не удержался и заглянул в детскую.
Ирка ужас как не любит, когда в ботинках ходят по дому, но я осторожно прокрался — ламинат не скрипнул.
Вовка спал в своей маленькой кровати, смешно накрывшись кулачком. Я, конечно, с улыбкой на роже потрепал его по волосенкам. Вова-рева. Не понравилось ему, засопел, на бок повернулся. Почмокал. Я одеяльцем его накрыл, блямс! — из складок часы мои старые выпали. Ремешки пластиковые благополучно обгрызены, кнопки с циферблатом уляпаны по самое не могу. И когда слямзил?
Ну нет, друг ситный, обойдешься ты без часов.
Дверь я прикрыл, ворованное на полочку к помадам-расческам всяким положил. Замком входным занялся.
А за спиной — шлеп-шлеп-шлеп. Ирка проводить вышла.
Обернулся. Ноги босые. Маечка на голое тело. Лицо слегка припухшее ото сна. Локон один на глаз свесился. Сразу подумалось, не опоздать бы с такими вот, напоказ, видами.
Внимательная Ирка мое обалдение засекла, потянулась, свету из кухонного окна подставилась. Маечка за руками вверх поползла, открывая…
Вот честно, не знаю, как удержался. Сглотнул.
— Ирка, — сказал, — так же нельзя. Я ж теперь до вечера с ума сходить буду.
— И поделом! — заявила. Довольная.
И шлеп-шлеп-шлеп на кухню. Чем-то звякнула там, чайником, что ли. Вернулась с недоеденным мной кружком колбасы. В зеленом глазу — чертики.
— Оставляешь жену одну, — сказала, — с колбасой.
Ткнулась мне мягкими губами в подбородок — и медленно, павой, поплыла в спальню.
А маечка, если спереди еще ничего, пристойно, то сзади специально для меня валиком скручена.
Так вот, перед собой ее видя, и потопал. М-м-маечка…
Из подъезда выбрался, мусор, попутно прихваченный, в бачок кинул, на клумбу, ровненькую, девственную, необгаженную, полюбовался.
Ну, Ирка…
— Сколько людей? Сколько? Сколько? Человек сколько? Сколько умрет? Сколько?
Сумасшедший старик поймал меня в арке. Подкараулил. Сгибаясь, побежал за мной следом, все норовя ухватить за рукав, заставить остановиться, ответить.
— Сколько? Сколько? Сколько людей?
То ли не узнавал, то ли вообще не помнил о позавчерашнем.
Лицо у него странно подергивалось, словно перебирало варианты — плакать, смеяться, нет, плакать. Грустить.
Я не люблю говорить о смерти. Вообще не люблю. Разозлил он меня.
Придавил я его на выходе, к стеночке, дурного, припер так, что он даже рыпнуться не смог, предплечье перед грудью как шлагбаум поставил.
— Не надо такое у людей спрашивать, — сказал в распахнутые глаза, — это плохой вопрос.
— Сколько?
Я думаю, он даже не понимал, что я его держу. Думаю, он вообще не обратил на это внимания. Просто принял возникшее ограничение как данность.
На каком месте для него была его собственная свобода? На сотом? На стотысячном?
— Сколько? Человек? Людей? Сколько? Сколько? — шептал он, вытягивая ко мне шею.
Я чувствовал, без выставленной руки он бы обнял меня, как любимого сына, он дышал бы мне свое «сколько» в ухо бесконечно, желая только услышать ответ.
Псих. Сумасшедший.
— Ты псих, — сказал я. — Ты хоть понимаешь это?
Светлые, влажные глаза мигнули.
Старик улыбнулся. В правой ноздре его надулась, задрожала зеленоватая сопля.
Меня передернуло.
Я шлепнул ладонью в стену рядом с его головой. Вышло звонко.
— Молчи. Понял меня?
— Сколько?
Нет, я не ударил его. Слабо упирающегося, я выволок его из-под арки. Подтолкнул в спину.
— Иди отсюда. Вон туда иди…
И показал на прореху между домами.
Там был пустырь, а за ним лес, а за ним озеро. Самое то на мой взгляд.
— Иди…
— Сколько? — хныкнул старик. — Сколько умрет?
Сопля оторвалась и упала кляксой на асфальт.
Я молча прошел мимо. Старик присел на корточки, обхватив голову руками.
