Читаем без скачивания Лагуна Ностра - Доминика Мюллер

В то рождественское утро в благоухающей чистотой гостинице он учуял возможное развитие событий. Объяснения этой парочки — хозяина и уборщика — выглядели неубедительно: зачем было с такой маниакальной тщательностью наводить порядок в книгах, бумагах и одежде Волси-Бёрнса, словно тот ни разу и не заходил в номер? Несмотря на артроз и палку, без которой ему было не ступить и шага, Питт вполне мог схватить нож и полоснуть им жильца по горлу, а затем, запугав своего подручного, заставить его избавиться от тела.

«Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando»[41],— продекламировал Альвизе, прежде чем дать ответ на каждый из вопросов. Тащиться с трупом, пусть даже глубокой ночью, на другой конец города… Глупо, но возможно. Оставалось необъяснимое «cur» — «зачем?». Мотива у Питта не было, если, конечно, он не психопат и не сумасшедший.

Зато у него было алиби. В час, когда произошло убийство, он ужинал в пивной «Нейтрале» после спектакля в театре «Фениче» в компании юного баритона и Пьера Луиджи Пицци, всемирно известного постановщика с головой римского сенатора. В середине зимы вечерами Венеция превращается в сонный провинциальный город, где проскользнуть незамеченным просто невозможно. Высокий старик с затрудненной походкой и его смазливый спутник, которого он всем представлял как племянника, были хорошо знакомы и капельдинерам «Фениче», и персоналу пивной. Роберта Боллин, имевшая абонемент на все премьеры, предоставила Питту два места в своей ложе, сама же вынуждена была задержаться на каком-то приеме, о котором она ничего не сказала, кроме того, что присоединится к ним за ужином в пивной, где они напрасно прождали ее. Маэстро Пицци покинул «Чентрале» сразу после десерта, оставив Гарольда с племянником пировать вдвоем до самого закрытия заведения, то есть до двух часов ночи. Считается, что венецианцы ложатся спать вместе с курами, но «Чентрале» — это такой ночной курятник, куда развеселые девицы приходят покудахтать вокруг молодых петушков. В тех редких случаях, когда я там бываю и вижу, как они балансируют, словно на насесте, на убийственных каблуках, высота которых обратно пропорциональна длине их юбок, я кажусь себе какой-то дуэньей. Дядя с племянником прождали напрасно, бросаясь пробками от шампанского в картину с немыслимыми завитушками, одну из тех, благодаря которым «Чентрале» заслужила славу средоточия всякой мазни. Мы же живем в провинции, где пристально следят за столичной модой и тщательно копируют ее идолов, чтобы позабыть о своем провинциальном статусе. Братец не преминул заметить, что Роберта Боллин обвела меня вокруг пальца. Я ведь даже не задумалась, почему на все вопросы младшего Волси-Бёрнса о пребывании его отца в гостинице она упорно отвечала загадочным молчанием. Даже самый неопытный из следователей на моем месте не стал бы умиляться и менять тему разговора, а добился бы своего, съязвил Альвизе. Он завидует Роберте, как, впрочем, всем, кто имеет увлечения, которые самому ему недоступны, и всегда стремится высмеять таких людей.

Я склонилась к Виви. Вот кому ничего от меня не надо! Игорь прав: с детьми очень удобно уходить от неприятных разговоров. Интересно, они чувствуют, как меняется вокруг них настроение? Он ужасно милый, этот Виви, но он пока пребывает в зачаточном состоянии, с ним еще нечего делать. Я решила отплатить Альвизе той же монетой и тоже съязвила. Кьяре уже надоело возиться со своим подарком, и теперь Альвизе придется повсюду таскать за собой чужого ребенка, а вести расследование с переноской в руках — это вряд ли облегчит его работу.

«Не надо прикидываться глупее, чем ты есть», — прошипел Альвизе. Если бы не бедняжка Виви, их с Кьярой образцовая семейная жизнь превратилась бы в сущий кошмар. Младенец, да еще и полностью готовый к употреблению, был воплощенной мечтой моей невестки, которая всегда «хотела ребенка» — оправданное желание для психотерапевта. Ее брак, не имевший в перспективе ничего, кроме ремонта гостиной или покраски лестницы, зашел в тупик. Альвизе устал, совершенно измотался, он и Энвера-то этого с непроизносимой фамилией сцапал от усталости, с легкостью пойдя на поводу у всего города, хотя того с Волси-Бёрнсом ничего не связывало, кроме этой несчастной партитуры.

Комиссар уже собирался уходить от Питта, когда тот, на самом пороге, вручил вдруг ему пачку бумаг, найденных в комнате убитого: счета, визитные карточки, наспех записанные телефонные номера, среди которых фигурировала и не использовавшаяся больше телефонная линия палаццо Кампана — номер старого телефона в привратницкой, который Борис, должно быть, дал Волси-Бёрнсу, чтобы тот от него отвязался. Остальные были главным образом номерами ресторанов и магазинов, кроме одного — номера Энвера с непроизносимой фамилией, который преспокойно ответил на звонок со своего мобильника. В тот же день он явился в комиссариат, не без удивления обнаружив там работавшего в Рождество следователя.

Албанец предъявил вид на жительство, который был в полном порядке. Он был вежлив, модно и со вкусом одет и ничем не походил на нелегала, пробавляющегося темными делишками. Конечно, профессия у него была туманная — агент по продаже антикварных книг, но в Венеции полно таких посредников, поставляющих в магазины и частным клиентам товары, которые падают им в руки прямо с неба. Сам он специализировался на православных манускриптах, скупая их по монастырям Румынии, Болгарии, Македонии и Черногории. В этих обездоленных странах монахи, чтобы выжить, вынуждены распродавать содержимое монастырских библиотек, доверху набитых погибающими от влажности иллюминированными рукописями, часословами и библиями. По словам албанца, монахи были благодарны ему за то, что он сам приезжает к ним в их затерянные в горах или безлюдных долинах монастыри. Альвизе не вчера родился и по этим дополнительным подробностям понял, что Энвер — вор, грабитель и мошенник, один из тех, что кишмя кишат в тех краях с богатейшим культурным наследием, которому после краха коммунистических режимов вот уже двадцать лет не ведется никакого учета. В Венеции, как и везде, ввоз и вывоз антиквариата, продажи, приобретения — все строго контролируется полицией. Так же и с людьми. Но это не относится к вещам (и людям), поступающим в город нелегально, неизвестно откуда. Однако сейчас комиссару было не до этих махинаций. Перед ним сидел свидетель и нагонял на него сон своим открытым, честным видом, — короче говоря, строил из себя дебила, как выразился Альвизе. Изображая в свою очередь полное доверие, комиссар, скорее, даже симпатизировал этому парню, который с самого детства кувыркался (по его собственному выражению), чтобы выбраться из нужды. Он с гордостью рассказывал о своих успехах, о связях, приобретенных благодаря личным качествам, о том, как, работая в Лондоне у одного книготорговца-антиквара, по ходу дела учился разбираться в рукописях. В Англию он приехал к родственнику, поднявшемуся на бакалейной торговле, но потом познакомился у того книготорговца с одним человеком из Венеции и перебрался сюда вслед за ним. Правда, позднее их отношения прервались. Альвизе очень хотелось узнать, какого пола был тот человек, поскольку преступления на любовной почве он тоже не исключал, но свидетели — это такой народ: на них нельзя нажимать слишком сильно, их нельзя перебивать, с ними надо действовать осторожно, медленно, но верно… и так далее.

Допрос уже совсем стал походить на беседу старых знакомых, когда Энвер коснулся наконец темы Волси-Бёрнса. Он познакомился с ним, как и со своей любовью из Венеции, у антиквара, куда Эдвард (Энвер называл его Эдди) зашел случайно в поисках книг по искусству и монографий по отдельным художникам, уже исчезнувших с полок обычных магазинов. Энвер стал изредка сопровождать его на аукционы, скорее для компании, чем в качестве эксперта. По словам албанца, который, как все, читал его скандальные публикации в «Сан», у Эдди не было друзей, но он не выносил одиночества и расплачивался с Энвером за общение обедами в «Уилсоне», шикарном ресторане неподалеку от «Сотбис». Он любил поразвлечься, издеваясь над людьми. За обедом он подробно рассказывал об их гнусностях и радовался, что отказался от их лицемерных условностей. Энвер не слишком обольщался: он понимал, что Эдди ладит с ним только потому, что оба они стоят вне общества и с одинаковой ловкостью умеют пролезть в любую щель. Дальше этого их отношения не шли.

Тут комиссар готов был поклясться, что за вознаграждение или пригласительный билет на светскую вечеринку албанец сливал своему дорогому Эдди разнообразные сплетни и слухи. Не будь Волси-Бёрнса, албанец так и оставался бы по ту сторону витрины и, прижавшись носом к стеклу, разглядывал бы жизнь, куда ему не было ходу. Он уволился из книжной лавки и занялся торговлей самостоятельно, посредничая между продавцами и покупателями или снабжая раритетами торговцев более высокого полета. Тогда же он начал свои набеги на монастыри. Все было прекрасно, особых высот он, конечно, еще не достиг, но и такая, полная приключений жизнь была ему по вкусу. Он рассказывал о своих похождениях с улыбкой, словно давая Альвизе понять, что не хуже его знает, что значит быть приличным человеком. Славный юноша порвал все отношения с Лондоном и Волси-Бёрнсом, последовав за своим «человеком из Венеции», у которого жил, упиваясь любовью и просекко[42] до самого разрыва. Оставшись снова свободным как ветер, он стал отлучаться чаще и на более долгий срок, бывая в городе наездами и останавливаясь в отеле.