Эта история из середины двухтысячных, когда мы с Владиком на время разминулись. Я уехал в Индию, какое-то время просуществовал там, два или три года, с редкими выездами, а Владика начало мотать по глубинке России и по северным широтам. Встретились году в 2005-м, года два-три после того как не виделись… Дико похудевший, опять изменивший свой облик, из космического такого элиена он опять превратился в какого-то мешочного вида хорька, смешного очень персонажа, больше напоминающего кого-то из мультфильма, да, такого домового… И по его рассказам я узнал, что где-то в районе Петрозаводска он занимался оформлением какой-то выставки, то есть делал фоторепортажи и прочее, познакомился с неким чеченом, который сначала был его другом, потом его же водителем, потом каким-то образом он завладел его паспортом и в итоге привез его в семью чеченскую, где Владик, собственно, и попал в чеченский плен. И прожил он там довольно много времени, месяца полтора-два. То есть исправно готовил, убирал квартиру. И его ебали, грубо говоря. Каждый вечер, за каждую провинность или просто так, его ебали жестко, там было пять или шесть чеченов, а также одна или две женщины, которые тихо всё это наблюдали. Владик, значит, пытался переправлять записочки с этими женщинами, но женщины, естественно, носили эти записочки своим мужьям, послания с просьбами, с мольбой о помощи, адресованные на тот свет, в мир светлый. А мужья, когда получали эти записочки, опять жестко на него сердились, опять его насиловали.
Через какое-то время Владик вылез через окно в портках и добежал до какого-то центра искусств, где заявил, что он художник, который только что был в рабстве, и просит немедленно связаться с Еленой Селиной, чтобы его переправили в Москву в галерею XL. Ну и это одна часть истории. Пропали тогда, естественно, все его фотоархивы, какие-то зарисовки, картинки, все его тряпки, вот эти вот его облачения, потому что он еще ездил в образе Аллы Борисовны и Монро и у него там было несколько чемоданов костюмов, всякой бижутерии. Но он каким-то чудесным образом всегда собирал заново свои чемоданы, потом обязательно где-нибудь это бросал и уже через полгода снова обрастал такими же прекрасными париками, платьями Монро, бусами. Это у него получалось лихо. Да, и один чемодан обязательно был с косметикой – косметика была самым главным его оружием, он мог нарисовать на своем лице что угодно. Вот это потрясающее чувство светотени, которого он добился… Лицо – это был его холст, и он, собственно, писал на нем любой образ и добавлял только внешнюю атрибутику, парики какие-то, но это всё отвлекающие моменты, потому что самое главное – то, что он делал с лицом. То есть это настоящая мимикрия, мистические какие-то превращения.
Часть фотоархивов я отдал лично Владику, с его выходами на Невский проспект. Это одна из историй прекрасных, когда мы пытались Лизу Березовскую вытащить из каталажки, куда она попала, из «Грибоедова» выходя, с чем-то их там поймали, и мы всю ночь не спали, пытались вытащить ее из тюрьмы. Сидели у Ирены Куксенайте, дозвонились до этого отдела милиции, узнали, что Лиза там, связывались с ее папой и через него с разными связными… В общем, утром, когда мы вытащили Лизу, Владик торжественно у Ирены распаковал свои чемоданы, а это было 9 Мая, это был парад Победы, Дворцовая площадь. Владик надел свои прекрасные высокие каблы, длинный рыжий, огненный парик, такого просто проститутского вида, длинный-длинный. Этот парик, он так его расхлобучивал, но иногда это был прилизанный парик Аллы Пугачевой. Потрясающие ярко-красные бусины-серьги, роскошные ресницы, образ дополняло бархатное платье, с нереальным декольте, а когда он встал на каблы, это всё примерил, у него тут же лицо вытянулось, и я увидел перед собой сексуальную, разнузданную женщину, желающую секса немедленно и всегда. Вот эта походка, вот эта манера двигаться полулегкая, такая, знаешь, в шампанском такая девушка.
И таким образом мы пошли. Конечно, через какое-то время (а это всё движение шло в сторону Дворцовой площади) вокруг Владика появились уже какие-то пионеры с шариками. Один мальчик дал Владику шарик воздушный, он шел с шариком. И потом, завидев ветерана, Владик стал его поздравлять. Владик говорил: «От души желаю вам мира, счастья и добра. Пусть в радостный этот день мы все будем веселиться, потому что вы сделали для нас всё». И у ветерана невольно потекла слеза, он так, трясущейся ручкой, берет у Владика шарик и говорит: «Спасибо, спасибо, доченька, спасибо, дорогая». И Владик говорит: «Прощайте», – и так, разнузданной походкой, пошел дальше. Я всё это дело фотографировал. Может, часть этих фотографий Владик где-то и оставил, я ему дал лично негативы. И уже на Дворцовой площади всё это повторялось: пионеры, пилотки, барабаны. Владик просто лавировал между этими коммунистами, пионерами, ветеранами, и потом мы дошли до Ирены уже. Это был прогулочный день у Владика, прекрасная была фотосессия. Ну да, это как раз было накануне выпуска счастливого Лизы Березовской.
П.П.: Как-то раз мы собирались идти на какую-то вечеринку, группа друзей, собрались у Антона Смирнского дома, на Чистых прудах. И вот Владик решил, что перед вечеринкой он должен помедитировать как-то, полежать в одиночестве, и удалился в комнатку. И через какое-то время, зайдя туда, я увидел поразительную сцену. Точнее даже не в эту комнатку я зашел, а на кухню, и вдруг увидел удивительную сцену: Владик (да, надо сказать, что Владик был в роскошных кирзовых сапогах офицерских в тот вечер) достал из шкафа бутылку с подсолнечным маслом и для чего-то заливает масло в сапоги. Я поинтересовался: типа, Владик, ты че делаешь, нахуя ты это делаешь, типа? На что Владик сказал, что он лег помедитировать, но сапоги не снимаются, а медитировать в сапогах как-то обломно. Самое удивительное, что сапоги все равно не снялись, и мы пошли на вечеринку, и Владик шел, хлюпая невероятно подсолнечным маслом, и каждый его шаг в этих роскошных офицерских сапогах, напоминающих сапоги Штирлица, был озвучен невероятным жирным хлюпаньем подсолнечного масла.
ТУМБЛЕР: Еще мне вспомнилась фотосессия на Бали, когда я запрягался в телегу, это была телега велорикши, а Владик был в каком-то образе, я не помню, по-моему, Мэрилин Монро. А, он еще надевал на себя образ депутата, у него тогда появился образ депутата законодательного собрания Бали. Он нашел где-то платок, который научился правильно обматывать вокруг головы, закалывая заколками, начал рисовать на себе странные балийские лица индонезийского плана. У него всё это получалось очень
