Читаем без скачивания Тайная история Марии Магдалины - Маргарет Джордж

Мария склонилась над коробом и подняла крышку. Внутри находились большие алебастровые сосуды с алоэ и смирной, чрезвычайно дорогостоящими ароматическими веществами. Никодим не поскупился.

— Это очень щедрый дар. Мы благодарны тебе, — произнесла Мария дрожащим голосом.

Она велела носильщикам поставить их ношу на землю, хотя, произнося эти слова, удивилась, что взялась распоряжаться. Можно подумать — больше некому. Здесь и Иосиф, и Никодим, люди влиятельные, и Иоанн, возлюбленный ученик Иисуса, и Сусанна, и другие женщины из Галилеи, которые ничуть не хуже ее. Однако все они выжидающе смотрели на Марию. Возможно, мужество покинуло их, возможно, они решили, что уже сделали все, что должны, или просто нуждались в чьем-то руководстве. Так или иначе, никто, кроме нее, не взял на себя эту ответственность. Впрочем, это было не так уж важно, поскольку совершаемый сейчас печальный обряд — еще не последнее прощание. Ей и другим предстояло вернуться и подобающим образом завершить погребение. Сейчас нужно успеть сделать самое необходимое до наступления темноты.

— Есть чем обмыть его? — спросила Мария, хотя заранее знала, что нет. А потому, не дожидаясь ответа, продолжила: — Тогда займемся помазанием.

Иосиф распечатал алебастровые сосуды с алоэ и смирной и отпрянул, когда воздух неожиданно наполнился густым, душистым ароматом. Мария взяла по пригоршне того и другого и, наклонившись, стала равномерно размазывать по телу Иисуса, как она уже делала когда-то с телом Иоиля. Слой благовоний покрыл отверстия, пробитые гвоздями, кровавую рану, оставленную острием копья, замаскировал бескровную бледность кожи на ногах. Маслянистые вещества придавали его облику благопристойность, однако при этом делали Иисуса вовсе не таким, каким он был при жизни, как будто вся его жизнь была сплошным притворством.

Затем мужчины обернули тело в льняные пелены, накрыли лицо специальным маленьким полотенцем, закрепив его, чтобы не сдуло. Наконец тело обрядили в длинный саван, и Иосиф приказал внести Иисуса в центральную из трех усыпальниц. Носильщики почтительно подняли его, скрылись в пещере и, вскоре выйдя наружу уже без своей ноши, поклонились Иосифу.

— Мы положили его на каменное ложе, то, что пониже, — сказал один из них.

— Хорошо, — кивнул Иосиф и указал на круглый камень, расположенный возле утеса. — Закрывайте!

Трое крепких мужчин налегли на камень и покатили по желобу. Он скользнул к входу в усыпальницу и, попав в пазы, встал на место с глухим, отдавшимся эхом стуком. Теперь лаз был надежно перекрыт.

— Дело сделано, — промолвил Иосиф. — Пусть покоится с миром. Воистину он был хорошим человеком, а может быть, и кем-то большим, чем человек.

Иоанн, Мария, мать Иисуса и остальные не проронили ни слова: стук могильного камня, запечатавшего усыпальницу, лишил их дара речи. Он сам по себе был последним словом, окончательным и бесповоротным, к которому ничего нельзя добавить.

— Спасибо тебе, — от имени всех сказал наконец Иоанн, — Поверь, мы перед тобой в неоплатном долгу и благодарность нашу невозможно выразить словами.

— Горе, какое горе… — Иосиф покачал головой.

Уже темнело. Никто не хотел провести здесь ночь.

— У меня есть дом в Иерусалиме, — обратился Иосиф к ученикам и матери Иисуса. — Я могу предложить вам переночевать там. Оставайтесь, пока не решите, что вам делать дальше.

Сбившись тесным кругом, осиротевшие, они сидели в большой комнате предоставленного им в пользование дома. Чужой дом, чужая усыпальница… Иосиф был очень великодушен. Но сам он с ними не остался, опасаясь своих собратьев по синедриону. И, уходя, наказал им держаться скрытно, не привлекая к себе внимания.

— Вообще-то в лицо вас не знают, но обычно, расправившись с учителем, берутся и за учеников. Так что лучше вам поберечься, — С этими словами он выскользнул за дверь, прикрывая лицо плащом.

«Ничего удивительного в том, что Петр отрекся от Иисуса, — подумала Мария. — Как и в том, что остальные разбежались. Только один из нас настоящий храбрец — Иоанн».

Иоанн и сейчас не пал духом. Он собрал людей вокруг себя, распределил по спальным местам, находя для каждого слово поддержки и утешения. Мать Иисуса он уложил на койку, Иоанну и Сусанну попросил посмотреть, не найдется ли еды, и приготовить ужин. Иоанн делал все, что положено делать хорошему командиру, когда его потерпевшие поражение, израненные и изнуренные бойцы, скрывшись от врага, устраивают привал. Но он видел вокруг себя лишь унылые лица и бессильно опущенные руки. Все были раздавлены горем.

— Нам нужен свет, — промолвил он, пересекая комнату, уже почти полностью погрузившуюся во тьму, чтобы зажечь лампы.

Пала ночь, и свет теперь давала только выползшая на небосвод почти полная луна.

— Солнце уже зашло, настала суббота. Нельзя разжигать огонь в Шаббат, — механически возразил кто-то. — О лампах надо было позаботиться до заката.

— Шаббат меня не заботит. — Эти еретические слова Иоанн изрек совершенно спокойно, — Я не намерен больше соблюдать Шаббат.

С демонстративной старательностью, не торопясь, он добыл огонь, зажег фитилек, и желтый свет разогнал мрак в комнате.

— Я хочу сказать, что вообще не намерен бездумно следовать формальным предписаниям. Иисус говорил: «Суббота для человека, а не человек для субботы». И я не верю, что Моисей действительно хотел, чтобы мы часами сидели в темноте, в то время как кто-то из наших близких при смерти, и не смели ни разжечь свет, ни даже прийти на помощь умирающему, лишь бы не нарушить запрета.

— Потому-то они и ускорили смерть распятых повстанцев, — вдруг подала голос Иоанна, — Чтобы эти бедняги умерли до заката и палачам не пришлось возиться с ними после прихода Шаббата.

Требование соблюдать Шаббат считалось непреложным, но Иисус трудился в этот день, исцелял людей, и могли ли они теперь вернуться к старому? В конце концов, отчасти из-за этого его и убили. Слишком многие люди пожелали ступить на его стезю, слишком многие стали задумываться о смысле нелепых ограничений, слишком многие порывались последовать за ним. Стальные тиски религиозных предписаний, отчетливее всего воплотившиеся в Шаббате, грозили разжаться, а это, в свою очередь, угрожало власти тех, кто с помощью их держал людей в покорности. Мириться же с угрозой своей власти они не собирались.

— Я тоже зажгу свет, — заявила Мария и, взяв у Иоанна тлеющую лучинку, поднесла к фитилю другой лампады.

Глаза их — глаза людей, дерзнувших бросить вызов вековым устоям, — встретились. Загорелся еще один светильник, мрак отступил ближе к стенам.

— Держи! — Она протянула лучинку Иоанне.

И та направилась к следующей лампе. Светильников в доме Иосифа хватало.

Один за другим ученики вставали и зажигали лампу за лампой, пока помещение не наполнилось сиянием.

Когда осиротевшие ученики захотели сомкнуть глаза и забыться, лампы потушили, что стало еще одним нарушением запретов. Шаббата. Ложились они в темноте, и каждый наедине общался с Богом.

Лежа на узкой койке рядом с матерью Иисуса, Мария, дождавшись тишины, мысленно повергла себя к стопам Господа.

Напрягшись и сжав кулаки, она послала свои неоформившиеся мысли и чувства вверх, молясь, чтобы этот посыл был принят. И в тишине ночи милосердие набросило вуаль на ее сознание, опустошив его и погрузив в сон. Ни видений, ни ответов в нем не было, но сам по себе он стал пусть временным, но избавлением от той муки, в которую превратилась для Марии действительность.

Естественный дневной свет ворвался в дом, изгоняя прятавшуюся по углам тьму. Им предстоял Шаббат — день бездействия и запретов.

«Но это осталось в прошлом, умерло вместе с Иисусом», — подумала Мария, когда, пробудившись, увидела, как прокрадывается в комнату тусклый свет.

Она мгновенно вспомнила обо всем — и о дне Шаббат, и о том, сколько дел ей сегодня предстоит. Надо купить благовония для помазания, не говоря уж о том, что нам всем нужна — или скоро понадобится — еда. Мы ведь не ели уже… Последний раз мы ели с Иисусом!

С этой мыслью горечь потери вновь обрушилась на Марию с немыслимой силой, невыносимая боль пронзила все ее естество.

«Мне не вынести этого! — мелькало в затуманенном сознании. — Я не могу! У меня нет сил!»

Несколько долгих мгновений Мария лежала неподвижно, но потом ее сознание стало воспринимать звуки — ворочались на других койках товарищи, дышала рядом с нею мать Иисуса.

После того, как я позабочусь об их самых неотложных нуждах, после того, как умащу Иисуса… это сделать необходимо… После того, как они разбредутся по домам и вернутся к своим занятиям — кто к рыбной ловле, кто к сбору пошлин… вот тогда я подумаю и о себе, и о том, что мне делать дальше. Но сейчас…