Управляемая им машина медленно проехала по Крещатику, залитому оранжевым неспокойным светом частых уличных фонарей. Он намеревался объехать Бессарабский рынок и вновь вернуться на центральную улицу столицы, самое удачное место для "охоты", чтобы теперь внимательно осмотреть другую сторону улицы. Делал он все это неторопливо, зная по опыту, что нетерпение может спугнуть жертву.
Недалеко от площади Независимости он приметил высокую и статную женскую фигуру. Женщина шла к нему спиной, и невозможно было рассмотреть ее лица, но ее стройность, красивая походка очень заинтересовали Андрея Николаевича. И еще было одно, самое главное, по чему он безошибочно определил, что перед ним как раз то, что нужно… Хотя женщина шла спокойно, но по тому, как мелькал на частых взмахах ее руки огонек сигареты, было нетрудно опытному и наблюдательному человеку понять, что она очень волнуется. На ней был длинный светлый плащ, который терял свой натуральный, фабричный цвет, и окрашивался рыжим беспокойством светом Крещатика.
Андрей Николаевич направил автомобиль как можно ближе к бортику тротуара, чтобы получить возможность, обогнав женщину, увидеть ее лицо. Все-таки расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть все детали, рассмотреть их с хищной жадностью, но он увидел тонкость черт, именно ту самую тонкость, изящество, которое является предтечей настоящей природной красоты. Довольная улыбка скользнула по его немного полноватому лицу. Он прибавил скорость и поехал вперед, надеясь, что успеет справиться со всеми необходимыми делами еще до того, как женщина свернет, например, на улицу Прорезную, и ему после предстоит помаяться минут десять-пятнадцать в томительном ожидании, разыскивая очаровательную незнакомку по ночным киевским улицам. Он вернулся к Бессарабскому рынку и купил у ночной торговки букет роз. Конечно, можно было заранее подготовиться как следует к настоящему промыслу, и купить букет заранее, но Москович любил себя за то, что использовал в своем хобби каждый раз новые приемы, а если применял старые, то нерегулярно. Именно эта особенность, как он считал, помогала ему в удачной охоте.
Скорее всего, его новая будущая знакомая, была чем-то сильно взволнована. Это мелькание огонька сигареты, нервные короткие затяжки, высоко, гордо и даже дерзко вскинутая голова, небрежно распахнутый плащ, нарочито спокойная походка — все это могло рассказать о многом, и рассказывало. Все остальное дополнял Крещатик…
Эта старинная и безусловно красивая улица была тем самым проявителем человеческого настроения. Днем по ней ходили люди, которые жили надеждами на улучшение своего будущего, на изменение своей жизни (когда-то и сам Андрей Николаевич вышагивал по ней, всматриваясь в богато убранные окна несомненно дорогих квартир, рассматривая дорогие автомобили, шуршащие по ровному асфальту улицы с уверенностью сытой жизни ее владельцев); вечер с Крещатика принадлежал большей частью тем, кто искал простого общения с людьми интересными и социально близкими (можно часто видеть группки, спокойно стоящие подле какого-нибудь, счастливого от этого, саксофониста, художника, скрипача), вечер Крещатика — это время рождения дружбы; ночь же, на Крещатике редко спокойная и пустынная, принадлежала тем, кто искал отдушины в разочаровании настолько сильном, что не было сил и возможности таить его, нести его среди безликих высоток спальных районов, запирать в блочных стенах куцых квартир, именуемых не иначе, как "гостинками". Отчаяние, одиночество, разочарование и душевную боль в Киеве упорно несли на ночной Крещатик. А почему — ответить определенно никто не мог, не может и не сможет.
"Волнение — это то же, что и впечатление, но только с отрицательным полюсом", — размышлял Андрей Николаевич. Он был прав. Где-то прав. Не зная ничего определенного в том, что касалось психологии поведения человека, он все-таки редко ошибался, так как был руководим интуицией, тем неясным чувством, умение прислушиваться к которому и понимать его щекочущий нервы язык, помогало избежать в жизни массу неприятностей. "И человек (тем более женщина, создание наиболее чувственное и впечатлительное), находясь под сильным впечатление от чего-то, может быть безразличным к окружающим, — продолжал свои психологические изыскания Москович, — тогда получается, что если я подойду с простым словом, меня если просто не увидят, тогда, что еще хуже — не поймут. Надо впечатлить!.. Клин вышибается клином". Для этого самого клина были куплены цветы.
Вернувшись на Крещатик, он припарковал свою машину в конце желтого ряда дремлющих в ожидании пассажиров такси, и выбравшись наружу, медленно, словно прогуливаясь, пошел навстречу той, которую заметил раньше. И сейчас он ее хорошо видел: стройную фигуру в плаще, которая двигалась ему навстречу.
Они встретились через несколько минут.
От того, что увидел Москович, у него перехватило дыхание. Ему показалось, что где-то там, у него внутри, под ребрами, обвалилась какая-то или стена, или скала, обломки которой и перекрыли доступ воздуху.
Ночную прохожую мало было назвать красивой, очаровательной, волшебной, изумительной… Не было точных определений! В ней их просто не существовало. Не могло быть. Нет, эта женщина не обладала той красотой, о которой, словно в горячечном бреду, пишут литераторы и поэты, изощряясь и козыряя друг перед другом умением сплетать слова и объемом словарного запаса. И Андрей Николаевич был далек от всего, что было связано с литературой и словом. Эта женщина даже не была той его ночной мечтой, которую он вынашивал одинокими, очень редкими, ночами. Но увидев ее, он понял, что правила игры поменялись: из охотника он превратился в "дичь". Такая роль несколько урезала его самолюбие избалованного скорыми победами мужчины, но в то же время влекла к себе тем, что можно было назвать любопытством.
Она была просто изысканна, как часто можно сказать о самых ядовитых и опасных тварях, которые свою далеко не прекрасную натуру еще предупредительно окрашивают. В целом они выглядят со своей угрозой и симпатичностью просто… божественно! Как знаменитая лягушка кураре, "голубая молния"[23], оса, шершень, морские змеи. Они чаруют и предупреждают, заставляют настораживаться и безрассудствовать, а в результате гибнуть. У женщин, как эта, ночная прохожая, это все называется — стервозностью.
Наверное, из-за того, что Москович долго не мог справиться с собственным дыханием, первой говорить начала женщина, и это лишний раз подтвердило положение Андрея Николаевича, как жертвы.
— Вы хотите со мной познакомиться?
Наконец он отдышался, но когда стал произносить первые слова, скривился от несимпатичности своего сипловатого голоса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
