Постепенно до Бориса стало доходить, куда клонит Павел. Тот это увидел и улыбнулся, несколько вымучено, потому что, чувствовалось, что силы его на исходе. Пашка только каким-то нечеловеческим усилием воли держался, да ещё объяснял ему, как последнему двоечнику, прописные истины. И не дрогнул нигде, не сорвался.
— АЭС задумывалась как резерв. На самый крайний случай. И, как я тебе уже объяснил, их, этих крайних случаев, два: либо угроза выхода из строя обеих волновых станций одновременно, либо критическое снижение уровня океана. Для этого существует протокол. Секретный. О нём знают лишь несколько человек. Главы энергетического сектора и сектора жизнеобеспечения, ну и ещё несколько десятков проверенных спецов с обоих секторов. Столько, сколько требуется, чтобы осуществлять необходимое техническое обслуживание. Как ты понимаешь, Вадик Полынин был в курсе…
— То есть, сейчас один из таких случаев, и, видимо, я понял, какой, — протянул Борис, задумчиво глядя на Пашку и осмысливая новые данные. Павел поймал взгляд Бориса, между ними опять на секунду восстановилась та связь, которая бывает только между очень близкими людьми, когда слова не нужны, потому что и без них понятно, о чём думает каждый из них. Потом Павел отвёл глаза и подтвердил уже очевидное:
— Уровень падает, Боря…
— Что, сильно упал?
— До первой отметки, Т0, — и, видя вопрос в глазах Литвинова, Павел пояснил. — В протоколе резервного ввода АЭС указаны две отметки: Т0 и Т1. Т1 — это критическая отметка, после которой мы вынуждены будем сбрасывать нагрузку волновой станции вплоть до останова. Это, как ты понимаешь, совсем крайний случай, которого никто ждать не собирается. Поэтому работы по запуску АЭС начинаются при достижении отметки Т0. И вот тут, Боря, самый узкий момент. Между падением уровня с отметки Т0 до Т1 могут пройти как годы, так и считанные месяцы. Никто не знает наверняка, сколько. То есть, не знал. Потому что сейчас у нас есть все основания предполагать, что на годы это не растянется, следовательно, во времени мы ограничены. Да, что там, не осталось у нас его почти, этого времени, — в голосе Павла отчётливо зазвучала тревога. — И нельзя сейчас эту информацию вываливать. Ни на людей, ни на Совет. Начнут тормозить, всё погубят! А у Марата и так там проблем выше крыши, чисто технических. Я ж потому и дёрнулся после звонка Вадика. И побежал к нему. На ту чёртову станцию…
— И что тебе сказал Полынин?
— Да ничего толком. Я так и не разобрался. Мне он вообще показался то ли пьяным, то ли спятившим. Я потому и пошёл, чтобы Вадик сдуру нигде ничего не ляпнул. Знает-то он прилично. Много чего такого, о чём не надо бы сейчас трепать.
— Значит, теперь про АЭС знаете не только вы с Руфимовым, но и ещё один человек.
— Какой человек?
— Не тупи, Паш. Тот человек, который стоит за Полыниным. Не сам же Вадик подослал убийц, чтоб устроить себе такой затейливый суицид. Его подставили. И тот, кто его подослал — тоже знает про АЭС. Думай, Паша! Не может же быть, чтобы ты не понимал, не чуял, что под тебя кто-то копает? Кто-то из новых членов? Или старые заклятые враги, вроде Величко? Кто там у тебя из своих, проверенных остался? После смерти Ледовского?
— Ледовской, — задумчиво проговорил Павел.
— Значит, я прав был, когда думал, что не просто так старый генерал помер? Помогли ему, так, Паша?
Павел поморщился, то ли от боли, то ли от невесёлых мыслей, связанных со смертью Ледовского, и уже было открыл рот, чтобы ответить, как тут дверь распахнулась. На пороге стояла бледная Анна. Бледная и очень злая.
— Что здесь, чёрт вас всех разнеси, происходит? — медленно отчеканила она. Голос её был мёртвым, ледяным и звенел от едва сдерживаемой ярости. Чёрные глаза полыхали. Она в упор уставилась своими невозможными глазами-омутами на Бориса, лишь едва скользнув взглядом по лежащему на койке Павлу. И в ту долю секунды, когда она глядела на Пашку, Борис уловил в её глазах что-то ещё, помимо гнева и злости — боль. Но лишь на долю секунды. Теперь она снова сверлила глазами Бориса.
— Ань, погоди ты, не кричи, сейчас мы тебе…
Борис выступил вперёд, словно пытаясь заслонить друга от опасности, хотя, какая, к чёрту, опасность. Можно подумать Анна была способна причинить Пашке вред, но тем не менее, Борис принял первый шквал на себя.
— Что сейчас вы мне? — перебила его Анна. — Объясните? Спасибо, конечно. Мне тут уже объяснили в общих чертах. Во что вы опять ввязались? Хотя, знаете что, плевать мне, во что вы ввязались. Все эти ваши игры идиотские, они меня вообще не интересуют. Никак успокоиться не можете, да? Всё вам мало. Хуже детей в песочнице. Всё власть свою делите. Один уже доделился, второй месяц на нелегальном положении. Теперь вот второй. И все на мою голову.
— Ань, ну не кричи, — снова попытался вступить Борис.
Удивительно, он, Борис Литвинов, почти ничего не боялся в этой жизни. Даже смерти не боялся. Ну, почти не боялся. А тут, перед этой женщиной, Боря спасовал и снова почувствовал себя мальчишкой, который перегнул палку в своих детских забавах и шалостях.
— Не кричать? А что мне делать, если по-другому вы меня не слышите? Как ещё достучаться до вас, кретинов?
— Ань… — подал голос Павел, но она его проигнорировала. Борису вообще показалось, что она избегает смотреть на Пашку.
— Герои, да? Сидите тут, наверняка обсуждаете ваши важные дела. Да, Борь? Я смотрю, ты прям взбодрился. Куда делась скука и апатия? Ну, конечно, тебе сейчас хорошо. Снова на коне и в центре событий. Сейчас вы тут очухаетесь немного, подумаете и снова пойдёте всех побеждать. А то, что в результате ваших войнушек дебильных вокруг люди страдают, на это вам всегда наплевать было. Что, Боря, весело тебе? По глазам вижу, что весело. А ты… — Анна наконец-то посмотрела на Павла, сердито сдвинув брови. — Человечество снова в опасности, да, Паша?
— Ну, всё, Аня, всё… Я понимаю, что ты злишься, — Борис попытался поймать взгляд Анны и улыбнулся — знал, что его улыбка даже на Анну действует, смягчает. — Давай ты нам с Пашкой потом всё выскажешь. И мы тебя послушаем и даже повинимся. Честное слово, Ань. Только сейчас нам надо думать, как выпутываться из всего этого.
— А что тут думать? — Анна подошла к койке, где лежал Павел. Склонилась, приложила руку ко лбу, проверила повязку, поправила капельницу, подкрутив там что-то, отчего капли стали падать чуть медленнее. В ней включился врач. — Когда он очнулся?
— Минут двадцать назад, — с готовностью отозвался Борис.
— Болит? — теперь она обращалась к Павлу, хотя и не смотрела на него.
— Терпимо, — ответил тот.
— Я сейчас позвоню наверх, пусть организовывают перевозку. Надо с Мельниковым связаться, Олег всё проконтролирует. Вы, вообще, соображаете, чем это могло закончится? У меня тут ремонт. Нет никого. Ни врачей, ни медсестер, препаратов толком нет, это счастье, что Катя про неприкосновенный запас знает. Что за бардак вы тут устроили? Ковалькова откуда-то выкопали. Он же лет десять не оперировал. Просто чудо, что ничего страшного не произошло. Всё, хватит! Поиграли и будет! — и она решительно направилась к двери.
— Ань, нельзя Пашку наверх! — Борис преградил ей дорогу. — И Мельникову звонить тоже нельзя…
— И слушать ничего не желаю. Неужели ты всерьёз думаешь, что я оставлю его тут, у себя? Совсем последние мозги растеряли? У меня тут что, подпольный кружок заговорщиков? Альтернативное правительство? Может ещё весь Совет пусть сюда переедет? Совсем помешались на своей политике. Ну уж нет, дорогие мои, это без меня. Вон, Олега берите и с ним развлекайтесь. Сейчас я ему позвоню…
— Нельзя ему звонить, — терпеливо повторил Борис. — Никто не должен знать, что Пашка жив. Понимаешь?
— Не понимаю и понимать не хочу!
— Аня, ну подумай ты! Успокойся, выдохни и подумай. В Пашку стреляли. Кто-то организовал на него покушение. И этот кто-то теперь ни перед чем не остановится. Да если Пашку сейчас наверх отправить, мы же его фактически ему сдадим. Поднесём на блюдечке с голубой каемочкой. Да он до вечера не доживёт. Ты понимаешь, по каким ставкам там играют? Раз уж на самого Савельева…
