Не было ли это безумием? Манией величия, зародившейся в его собственном измученном мозгу? Он напоминал себе, что короналем был Корсибар, а он всего лишь запутавшийся беглец, скрывающийся в этом жутком городе волшебников под именем, которое не всегда мог сам вспомнить.
Он терялся в тревогах.
К тому же он несколько отошел от своих друзей. Его постепенное примирение с колдовством отдалило его от Септаха Мелайна; непочтительное остроумие и манерность, из-за которой длинноногий фехтовальщик порой походил на учителя танцев, больше не развлекали его. Но и Свор с Гиялорисом, несмотря на всю искреннюю любовь к нему и радость от того, что он хотя бы мелкими шагами, но двигался в направлении их веры, также лишились своего обычного места в его душе. Престимион считал их виновными в том, что на него обрушился этот поток неразрешимых противоречий. Ну зачем он выбрал их себе в спутники? Почему не ограничил себя компанией веселых материалистов, таких как Септах Мелайн? Он знал, что очень несправедлив к Свору и Гиялорису, но столь печально и неподвластно ему было в эти дни его сердце, что он старался укрыться даже от них, и этого все трое были не в состоянии понять.
Не могло быть никаких сомнений: он полностью потерял представление о дальнейшем пути и безнадежно заблудился в ужасной пустыне. Единственное успокоение приносили ему послания от Кунигарды, но их было немного, они посещали его редко и никак не могли помочь ему в осуществлении высокого предназначения, призывы которого, как он должен был признать, все еще продолжали терзать его.
А однажды ночью, когда он спал в своей крошечной комнатушке в гостинице, в его сновидениях появилась не леди Кунигарда, а маг Гоминик Халвор. Стоя во весь рост, старец говорил: "Пора покончить с пустой тратой времени. Пришла пора поиска пути и провожатого". Проснулся Престимион с сознанием истинности своего сна: он уже достаточно долго блуждал в этом хаосе без цели и понимания и теперь, несомненно, должен был увидеть ориентиры.
Однажды ночью, когда на небе не было ни одной из лун и лишь миллионы миллионов звезд озаряли землю своим мощным холодным пламенем, Престимион вскоре после полуночи поднялся с постели и тихонько покинул свою маленькую низкую каморку. Под мышкой он нес небольшой узелок с вещами, которые собрал в течение предыдущих десяти дней. Он вышел из гостиницы, прошел по запутанным извилистым улицам Триггойна - они уже лишились для него того мистического облика, который отличал их, когда он впервые здесь появился - и выбрался из города через врата Тринаты на северной стороне города, названные так потому, что они смотрели прямо на белую звезду, носившую это имя.
Между воротами и двугорбой горой, вздымавшейся к северу от города, раскинулся чудесный парк с прекрасными лугами, журчащими ручьями и рощами широколиственных деревьев. Маловероятно, что в парке в этот час кто-нибудь будет. А Престимион желал оказаться подальше от города и его жителей, его тесно сгрудившихся узких дряхлых домов, пропитанных магией пяти тысяч лет, множества его волшебников, днем и ночью твердящих заклинания, кишащих в нем невидимых орд демонов, призраков и духов. Парк, хотя и находился поблизости от колдовского Триггойна, производил впечатление мирного места. Престимиону был необходим покой; хотя бы столько покоя, сколько доступно для него сейчас.
На поросшей травой тихой полянке между двумя рощицами, на берегу узкого ручейка, через который он мог бы без труда перепрыгнуть, Престимион положил наземь свой узел и опустился рядом с ним на колени. Он не смел позволить себе задуматься. Размышление сейчас оказалось бы губительным для его намерения.
Странная новая звезда, вспыхнувшая в небе во время его поездки из Лабиринта в Замок, находилась почти в зените, заливая Престимиона потоком света. Он почти физически ощущал, как на него струится этот бело-голубой огонь. Это было долгожданное чувство, чувство очищения. Ее называли "звезда лорда Корсибара", по крайней мере так ему приходилось слышать, но Престимиону казалось, что в этом ярком блеске нет ничего общего с Корсибаром. Да, то была звезда перемен, звезда великих преобразований, но она не была звездой лорда Корсибара и никогда ею не будет.
- Помоги мне, - прошептал он.
Престимион осознал, что молится, чего никогда прежде не делал. Он не стал просить открыть, кому он молится.
Он долго стоял на коленях в этой молитвенной позе, сначала глядя вниз на мягкую густую влажную траву, казавшуюся при свете звезд черной, хотя на самом деле была почти алого цвета, а затем очень медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаз новой звезды,
- Помоги мне.
Он выучил несколько слов и теперь произнес их. - Воро лайуро йад сеарчиволайиа, - сказал он, а затем повторил эти же слова в обратном порядке: - Сеарчиволайиа йад лайуро воро, - и услышал отдаленный раскат грома, хотя ночь была ясной и сухой. Он произнес также Пять Слов, которые никогда не были записаны, и Три Слова, которые никогда не могли быть записаны. Затем он вынул из своего узелка несколько мотков цветной бечевки и тщательнейшим образом сложил разноцветные полоски в узор, который тоже предварительно старательно заучил.
Когда узор был готов, он снова посмотрел на небо, но на сей раз с закрытыми глазами, и произнес Имена; он иногда слышал их прежде из уст других людей, но никогда не мог представить себе, что сам будет называть их.
- Битойс! - сказал он, выждал несколько мгновений и добавил: Пройархис! - В ответ раздались два гулких громовых удара. Престимион не стал задавать себе вопрос, почему это произошло. - Зигей! - отчетливо произнес он и сделал еще одну паузу,
И затем:
- Реммер!
Когда он назвал это последнее и самое могучее из Имен, мир вновь сотрясся от удара грома и небо расколола вспышка молнии такой яркости, что он четко видел ее даже сквозь опущенные веки.
Теперь Престимион достал из узла травы, которые принес с собой: покрытые пушком, словно припудренные, листья циркариса, семена кобили и сушеный корень джангары, собрал все это на ладонь и высыпал в рот. Язык и нёбо сразу защипало, но он нашел фляжку с галликундовым маслом, сделал несколько глотков прямо из горлышка, и жжение несколько ослабло. После этого полагалось съесть ягоду ардао; он сделал это и застыл в ожидании. Спустя минуту-другую на лбу у него бусинками начал выступать пот; чуть позже по лицу побежали струйки. Он ощутил мощное головокружение, словно его качало и трясло, а мир вокруг закружился одновременно в трех плоскостях. И все же он ждал, стоя на коленях в мягкой траве, подняв лицо к небу, закрыв глаза.
Спустя некоторое время он открыл глаза и увидел, что вокруг поднимается зеленовато-желтый туман и в небе появились четыре луны, которых он никогда прежде не видел: три маленькие бледные и угловатые, похожие на осколки, и среди них одна побольше, красноватая. Эта четвертая луна по виду походила на ограненный бриллиант, и от ее четырех острых углов исходило искрящееся бело-голубое сияние, напоминавшее свет новой звезды. Престимион вгляделся в эту луну и вскоре почувствовал, что начинает подниматься ввысь. Он поднялся над опушенными лесом вершинами двугорбой горы, возносившейся над Триггойном, а затем увидел под собой город, который казался плоским, как свой собственный план. А он поднимался все выше, и перед ним в ночи, как отдаленный фонарь, зажглась вершина Замковой горы, а ее восточный склон, где Сторожевые Города встречали зарю нового дня, уже загорелся ярким бронзовым жаром.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
