После долгих, но безрезультатных попыток продлить жизнь
«Эпохи», после раздачи кредиторам векселей на огромные суммы, после необходимых выплат, на которые ушли все подписные деньги, Достоевский сдался: в ситуации журнального кризиса, когда подписка едва ли не везде убавилась наполовину, оказалось невозможным даже на самых выгодных условиях найти компаньона. «Я слышала, — писала Е. В. Салиас де Турнемир своей близкой приятельнице А. П. Сусловой 16 мая 1865 года, — что “Эпоха” Достоевского приказала долго жить, что “Современное слово”, “Отечественные записки”, “Библиотека” при последнем издыхании... Говорят, что Достоевский собрал своих сотрудников и, как прилично честному человеку, заплатил все долги, возвышавшиеся до 40 т. сер. и закрыл журнал. Все это весьма печально»54.
Но и это была еще не вся печаль. «На мне... до 10 000 вексельного долгу и 5000 на честное слово» — так обстояли дела весной 1865 года, и Ф. М. писал Врангелю, что охотно бы пошел опять в каторгу на столько же лет, чтобы уплатить долги и почувствовать себя опять свободным. Права на собрание его сочинений были давно заложены — на выкуп требовалось две тысячи рублей, так что, когда он вновь обратился к Литературному фонду с просьбой о 600 рублях, предложить в обеспечение займа, кроме честного слова, было нечего.
«Известному романисту Достоевскому выдано 600 руб. для уплаты срочных долгов, которые он принял на себя после смерти издателя и редактора журналов “Время” и “Эпоха” и за которые он должен был подвергнуться тюремному заключению, что лишило бы его возможности, при его болезненном состоянии, продолжить литературные занятия и рассчитаться с долгами»55 — этой записью в отчете Литературного фонда от 7 июня 1865 года был подведен печальный итог недолгому благополучию Достоевского при его вторичном вступлении на литературное поприще. «Теперь опять начну писать роман изпод палки, то есть из нужды, наскоро. Он выйдет эффектен, но того ли мне надобно! Работа из нужды, из денег задавила и съела меня» — этими словами из письма Врангелю начинал Достоевский свой путь к «Преступлению и наказанию».
Положение, однако, было много хуже и унизительнее, чем Ф. М. предполагал. Работу из-под палки, которую он заранее ненавидел, необходимо было еще получить: печатаясь в своих журналах почти пять лет, он отвык предлагаться другим редакциям и зависеть от них. Теперь нужно было в третий раз все начинать заново — кроме писательского имени, у него не было никакого тыла, а гигантские долги и шлейф прогоревшего предпринимателя вынуждали к срочным поискам работодателей, тем более что никто не торопился беспокоить его заказом на роман или повесть.
Сразу после получения денег в Литературном фонде Достоевский встретился с редактором «Отечественных записок» и после краткого разговора письменно изложил просьбу — именно так он назвал свое предложение написать для журнала роман.
«1) Я прошу 3000 руб. теперь же, вперед за роман, который обязуюсь формально доставить в редакцию “Отечественных записок” не позже первых чисел начала октября нынешнего года.
2) На случай моей смерти или на случай не доставления в срок рукописи романа в редакцию “Отечественных записок” представляю в заклад полное и всегдашнее право на издание всех моих сочинений, равномерно право их продать, заложить, одним словом, поступить с ними как с полною собственностью».
Он запродавал себя на самых невыгодных условиях — просил 150 рублей за лист (после того как за «Мертвый дом» получал в чужом «Русском мире» и в своем «Времени» по 250 рублей); в случае отказа печатать роман редакция имела право удерживать заклад до тех пор, пока он не вернет три тысячи рублей с процентами, и могла отбирать у него все гонорары за работы, напечатанные в другом месте. Он уговаривал Краевского пойти на выгодную для редакции сделку весьма неубедительно: «За право издания всех сочинений моих на один только раз, два книгопродавца (Стелловский и Воганов) давали мне уже 2000 сейчас, наличными (зная, что я в нужде). Следственно, мне кажется, сочинения представляют достаточное обеспечение». Через три дня Краевский, прекрасно знавший и о банкротстве «Эпохи», и, по-видимому, о письме Достоевского в Литературный фонд («...на меня одного обратились все труды издательские и редакторские, и, сверх того, за этими трудами я сам не успел написать почти ни строчки»), ответил вежливым, но категорическим отказом: «Редакция... не так богата денежными средствами, чтоб могла делать значительные выдачи вперед за статьи, тем более что за нынешний год она совершенно обеспечена беллетристическими статьями, за которые вперед уже выданы деньги»56.
В те же дни Достоевский просился со своим пока не существующим романом в «Санкт-Петербургские ведомости», и В. Ф. Корш, вначале ответивший осторожным согласием («если только роман будет отвечать газетным требованиям, которые не всегда совпадают с требованиями толстых месячных журналов») и обещанием платить по 150 рублей за лист, чуть позже испугался «лишнего расхода» и засомневался: «Мои обстоятельства таковы, что я просто не могу, несмотря на сильное желание хоть сколько-нибудь поддержать Вас».
Достоевский просил аванс под будущие сочинения или хотя бы под «письма из-за границы» у редакции «Библиотеки для чтения», но за неимением денег ему было отказано и там.
Все попытки обойтись без услуг Стелловского, который принуждал к кабальному контракту силой, напуская кредиторов и грозясь засадить в тюрьму («так что уж и помощник квартального приходил ко мне для исполнения»), провалились: 1 июля 1865 года крайне невыгодный контракт был подписан и 2 июля заверен у частного маклера. За три тысячи рублей, которые Краевский отказался выплатить за «Пьяненьких» (роман о пьянстве «и всех его разветвлениях» не был даже начат), Достоевский продавал право на издание Полного собрания своих сочинений в трех томах, куда должно было войти и совсем новое произведение объемом не менее десяти листов, предоставленное не позднее 1 ноября 1866 года. В случае невыполнения договора Стелловский получал право перепечатывать все будущие сочинения Достоевского без вознаграждения.
...Падение «Эпохи», при всем драматизме происшедшего, Страхов назовет позже счастливым событием для литературы: Ф. М., поставленный перед необходимостью писать, а не заниматься журналом, смог достичь, огромным напряжением сил, своих главных вершин. «Если бы “Эпоха” существовала, эти силы пошли бы на нее»57.
Но еще за год до закрытия журнал сумел воскресить в Достоевском новые надежды на личное счастье. Выдающийся математик С. В. Ковалевская (урожденная Корвин-Круковская) расскажет в своих воспоминаниях, как в 1865 году, подростком, была влюблена в Достоевского, как он читал и хвалил ее детские вирши, как восторженно поклонялась она «гениальному человеку, которого встретила на своем пути»58, как он почти не замечал ее, пятнадцатилетнюю девочку, будучи увлечен старшей сестрой Анной, почти год состоявшей в тайной от своих родителей переписке с писателем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
