– Сейчас покажу, вставай! – Ражный подал руку.
Сыч сел самостоятельно, обхватил колени руками.
– Не пригодится мне хватка, – проговорил он, глядя в землю. – Она хороша на таких вот ристалищах. Друг друга калечить… А в нынешней войне твоя наука бесполезная. – Он поднял голову. – Я же человек походный, бродячий. Лишнее таскать с собой тяжело, привык налегке ходить.
– Я слово дал.
– Претензий к тебе нет, Ражный. – Странствующий рыцарь встал на ноги. – Не утешит меня волчья хватка… Да и ты, гляжу, что-то не весел. Не радует победа?
Ражный молча натянул сапоги. Взгляд сам собой тянулся к тому месту, где стоял дымный столб. Сыч побродил по ристалищу.
– Не туда смотришь. Иди к своей… избранной и названой! Можно сказать, в бою добыл себе невесту…
– Меня хотят на ветер поставить, – неожиданно признался Ражный. – Перед тобой сирый прибегал из Урочища… Три дня сроку.
– Тебя – на ветер? – удивился чему-то бродяга. – Ну, дела!.. Тогда чего стоишь? Галопом к кукушке! Тебе калик сказал, что делают, когда на радун ставят?
– Не сказал…
– Ну да, спугнуть боялся! – Сыч отчего-то развеселился. – Трухнул сирый… Яйца режут, вот что!
– Что это значит?..
– Оскопляют! Добровольная кастрация! Так что рви в гнездо к кукушке и все три дня… В общем, на твоем месте я бы с нее не слазил!
– Дурь какая-то!.. – бросил Ражный и замолк. В веселости Сыча ему вдруг послышалась насмешка.
– Да ведь знаешь, нам яйца летать мешают, – серьезно сказал Сыч. – На земле держат. Всю жизнь, как на якоре, стоим. Как бычки на привязи… А оскопят, и даже заземляться не надо, летай себе, как птица, мечи огненные стрелы… Только это уже иная жизнь.
Он надел куртку на голое тело, подобрал разорванную рубаху и пошел, изламываясь в маревном пространстве. На опушке остановился, махнул рукой:
– Да ты особенно-то не переживай! Кастрируют-то тех, кого они к земле притягивают. В общем, мешают, как плохим танцорам. А если не в тягость, то можно всю жизнь и с яйцами летать…
От дома остался ровный и еще горячий квадрат сухой земли. Пепла, как такового, не было, сырая древесина сгорела бесследно, оплавившиеся, будто покрытые стеклом камни от развалившейся печи спеклись в бесформенную груду.
И при этом остались совершенно целыми нависающие еловые лапы…
Ражный обошел пепелище вокруг, ощущая сильнейшее земное притяжение, будто только что вышел из Правила. Ноги не слушались, голова гудела, и в морозном воздухе знакомо пахло озоном.
Следов не было. Ни человеческих, ни волчьих, хотя он точно засек место, откуда слышался молитвенный вой.
Должно быть, почудилось…
Возвращаясь от пепелища, он не поднимал головы – искал волчьи следы на снегу, чувствуя, как это желание становится навязчивым. Сейчас, когда на нем были чужие пот и кровь, он не мог обрести волчьей прыти, чтобы в одночасье промчаться по лесам. Мало того, от испытанного возле пожарища приземления все еще мутило и кружилась голова. Оставалось надеяться на удачу – подсечь хотя бы старый след, чтобы потом распутать обычно сложные узлы волчьих путей…
Само появление Молчуна в Вещерских лесах показалось ему символичным и напрямую связанным со знаком судьбы: надо было пройти через Судный поединок, схватившись с существом, которого хотели превратить в зверя, потом оказаться близ Сирого Урочища под властью бренки, чтобы встретить здесь сирую деву и вернуться с ней в свою вотчину.
А если нет – уйти в мир…
До заимки было верст двенадцать, однако, судя по земным следам, волк ни разу не пересекал это пространство. Ражный убеждал себя, что ищет Молчуна, поскольку не может оставить его здесь: уходить в Сирое и возвращаться из него следовало точно так же, как на Свадебный Пир или Пир Святой – не оставляя после себя долгов и зависимых душ. Убеждал и одновременно понимал, что уходит от судьбы, вернее, мысленно уже ушел от нее, перешагнув невидимую грань Урочища, где кончается власть бренка. И теперь даже тот беспилотный, недосягаемый вертолет над горным озером не будил воображения, не вызывал панического вопроса – что будет и кем он станет без Засадного Полка? Без лона Воинского братства и его устава, которым была сцементирована вся его прошлая жизнь.
Гнетущая к земле тяжесть начала постепенно проходить часа через полтора, и вместе с облегчением плоти стало проясняться и в голове; по крайней мере, окружающий мир будто ожил, и Ражный заметил, что в лесу потеплело, размяк под ногами снег и зашумел в кронах влажный ветер. И в тот же миг, будто раскаленная поковка, брошенная в воду, начала стремительно, с шипением и паром, остывать его решимость. Он еще сопротивлялся и пытался разогреть себя обидой на столь несправедливое определение вечевого круга бренок, но уже обостренно ощущал собственную незащищенность, некую крайнюю уязвимость перед новой, неизвестной мирской судьбой, словно опять оказался голым и безоружным в освежающей, однако чужой воде, окруженной горячей и чужой сушей.
А до последней ступеньки лестницы уже было не допрыгнуть…
Он часто останавливался, прислушивался и звал Молчуна, однако монотонно шумящий в кронах ветер гасил все звуки и отчетливо доносился лишь стрекот сороки, незримо порхающей где-то сбоку.
Словно утвердившись наконец-то в реальности, Ражный остановился и осмотрелся, дабы утвердиться в пространстве, но зимние сумерки, придавленные сверху тучами, сгустились настолько, что деревья и предметы начали терять свои очертания, а болотины и холмы стали казаться незнакомыми. Он неожиданно усомнился, в ту ли сторону идет, поскольку вообще утратил способность к ориентации и, напрочь заземленный тяжкими мыслями, не мог вскинуть крылья своих чувств и шел, распустив их, как линяющий глухарь.
Впереди вдруг посветлело – кажется, открытое пространство, безлесная плешина на холме, откуда можно осмотреться и сориентироваться. Он выбежал на середину поляны, очень похожей на ту, где устраивали ристалище, и тотчас понял, что никогда здесь не бывал.
Закрутили лешие…
Он вернулся своим следом в лес и долго, исступленно шел, пока в сумерках не потерял и его. Ощущая себя волком в окладе, Ражный остановился, прислонившись к дереву, и в это время услышал голос Молчуна. Вернее, принял за него долгий, тоскующий крик, никак не похожий на волчий, да и на человеческий тоже. Ветер набирал силу и уже трепал верхушки елей, старый лес скрипел, трещал, и точно определить направление было невозможно, и тогда Ражный крикнул сам:
– Молчун!..
Где-то рядом, с костяным щелканьем и последним облегченным вздохом, рухнуло сухостойное дерево, с шумом слетела заснувшая в кроне крупная птица, и когда все эти резкие звуки растворились на фоне монотонно загудевшего леса, послышался распевный и какой-то бессловесный речитатив молитвы. Перебежками, то и дело натыкаясь на деревья, цепляясь полами распахнутого тулупа, Ражный побежал на него, но показавшийся близким голос стал отдаляться, будто заманивая куда-то в ночную, смешанную со снегом темень.
– Молчун?! Молчун!!
Краем сознания Ражный отмечал все то, что мог видеть или чувствовать под ногами, – зараставшие вырубки, завалы буреломника, шпалы узкоколейки, перинно-мягкие мхи под сугробами; зовущий, молитвенный распев в тот час всецело захватил разум и единственный казался спасительным, указующим путь, как Глас Божий, когда не нужно парить нетопырем, высматривая дорогу, или думать, в какую сторону идти…
Он бежал на голос, пока с разгона не наткнулся на камень, застрявший между сосен. И в тот же миг узрел впереди широкий просвет – ристалище!
Ну теперь-то всё, ориентир есть!..
Уже неторопким шагом он вышел на опушку и только сейчас, совсем рядом, увидел бренку, стоявшего у края ристалища. Опираясь на посох, он озирал своим бесцветным взглядом истоптанный, окровавленный снег…
А рядом с ним, прижавшись по-собачьи к ноге, сидел волк!
Помедлив секунду, Ражный приблизился к нему, окликнул тихо:
– Молчун?
Волк не шелохнулся. Единственный живой глаз рыскал по ристалищу. Бренка обернулся на голос и снова уставился на место схватки. Будучи сам в прошлом поединщиком, он наверняка сразу все понял, и скрывать какие-либо следы не имело смысла, тем паче как-то оправдываться.
– Молчун? – громче позвал Ражный.
Волк насторожил уши, но не на его голос, а угадал следующее движение бренки. Скрипящей заторможенной походкой старец прошелся по выбитой до земли поляне, постоял возле кровавых следов – Молчун неотступно следовал за ним, словно привязанный к ноге.
– Другого места не нашли, – проворчал бренка. – Всю мою поляну испохабили. Я тут на солнце грелся… Где камень?
– Скатился…
– Теперь и присесть негде…
– Откуда у тебя волк? – спросил Ражный.
